Неожиданный Пушкин

Вторник, 21 Октябрь 2014 Италия Италия Интервью Популярные материалы Статьи

Неожиданный Пушкин

Мы представляем сегодня новую книгу "Берег дальный" известного журналиста-международника Алексея Букалова. Ее презентация состоялась в Риме в Российском центре науки и культуры.


Уважаемые читатели! Алексей Михайлович Букалов родился в 1940 году в Ленинграде; выпускник МГИМО - итальянист, африканист, писатель-пушкинист, дипломат; с декабря 1991 г. возглавляет отделение агентства ИТАР-ТАСС в Италии. Автор книг "Сомалийская тетрадь", посвященной африканскому фольклору (1975); "Романа о царском арапе" (1990) - очерки о незаконченном романе А.С. Пушкина "Арап Петра Великого"; монографий "Пушкинская Африка" (2006) и "Пушкинская Италия" (2004); сценария фильма "История деревянного человечка" (1984), а также статей, сценариев в российской и зарубежной прессе, репортажей, телепередач и комментариев для газет и радиостанций.

Алексей Букалов - лауреат итальянской журналистской премии имени Эудженио Сельваджи (1995), награжден Медалью Пушкина "за большой личный вклад в развитие российско-итальянских культурных связей" в 2000 г., член Русского ПЕН-центра Всемирной ассоциации писателей "Международный ПЕН-клуб", член Союза журналистов РФ и Союза журналистов Италии, лауреат международной "Премии Н.В. Гоголя в Италии" в 2012 г. и премии "Золотой мост" за "содействие укреплению отношений между Италией и Россией".

Мы начинаем беседу с Алексеем Михайловичем о его книге "Берег дальный" на вилле агентства ИТАР-ТАСС в Риме. Рядом с его кабинетом находится замечательный "музейный уголок", посвященный Пушкину, в котором хранятся редчайшие сувениры со всего мира и от самых дорогих и интереснейших людей и, конечно, множество книг, произведений искусства, связанных с Пушкиным и его творчеством.

- "Это картина "Бал в Янтарной комнате" Риты Орешиной, русской художницы, она написана во Франции и выставлялась в доме Дантеса, - рассказывает Алексей Михайлович. - А эта - бронза - посмертная маска Пушкина, работа скульптора Георгия Франгуляна; Словарь языка Пушкина, в котором записаны буквально все слова, которые он употреблял в своих произведениях; а вот портрет Пушкина русской художницы Натальи Царьковой, официальной портретистки Ватикана, она пишет римских понтификов и кардиналов. Я называю этот портрет Пушкин-француз, ведь у него было несколько лицейских прозвищ"...
В этом домашнем музее есть и работы Ренато Гутузо и Тонино Гуеиры. Иллюстратор Бродского, известный график Владимир Радунский выполнил прекрасную карикатуру: "Пушкин читает Букалова". Вот книга с автографом Папы Франциска.

pushkin 204

Обложка новой книги А. Букалова

 "Всякой талант неизъясним. Каким образом ваятель в куске каррарского мрамора видит сокрытого Юпитера и выводит его на свет..?" Эти строки о необъяснимости таланта Пушкин выразил устами своего героя, неаполитанского импровизатора из "Египетских ночей". Талант импровизатора вызывал у поэта огромный интерес. Способность к импровизации является основой писательского, поэтического, актерского, да и любого искусства.

И сегодня нам будет рассказывать о нашем самом любимом поэте А.С. Пушкине Алексей Букалов, который тоже является мастером повествования, который свои живые истинные знания о Пушкине, об Италии, об Африке, о мире, в котором мы живем, черпая их из реальной жизни, преподносит нам, читателям и слушателям, в блестящей, порой импровизационной форме. Но пушкинистика - точная наука, и Букалов скрупулезно использует весь опыт своих предшественников.

Он сдабривает сей увлекательный рассказ своим вездесущим подвижным умом и необычайно тонким чувством юмора, обладая при этом невероятной наблюдательностью и любознательностью. Букалов побывал в ста странах мира, на всех континентах Земли.
А.М. Букалов поражает обширностью, разносторонностью своих знаний не только в области литературы, искусства, истории, но и экономики, политики, этнографии, географии; "кладезь премудрости", искусный рассказчик анекдотов и баек, он может импровизировать на любую тему, не говоря уже о исследуемом им вопросе. При этом умеет искусно "отделить зерна от плевел".


Итак, в путь, по волнам памяти к Пушкину, в Африку и в Италию!..



КОРР.:
- Алексей Михайлович, как Вам удалось любовь и страсть к Пушкину, к его творчеству реализовать в конкретные талантливые произведения о нем, при наличии клана пушкинистов, славящегося многими знаменитыми именами? Как Вы сумели найти свою дорогу к Пушкину, сказать новое слово и обогатить пушкинскую тему?

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:
- Я попал в пушкинисты уже будучи зрелым человеком. Мне в этом помог академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Работая в журнале "В мире книг", однажды я брал у Лихачева интервью и во время беседы признался ему: "Пушкиным интересуюсь давно, с африканских времен, но знаете, я очень боюсь внедряться в пушкинскую тему, у меня нет специального литературоведческого образования, и если я сейчас выйду со своими публикациями, они меня заклюют, у них такая сильная каста пушкинистов!.. А мне есть что сказать о Пушкине..."

И Лихачев ответил: "Конечно, это опасно, но у вас есть две собственные тропинки к Пушкину, африканская и итальянская, которых нет у моих коллег. Вы были в Африке, вы можете писать про Ганнибала; и свой итальянский язык используйте - напишите о Пушкине и об Италии..." И я потом оставшуюся жизнь эту идею воплощал.

КОРР.:
- Маяковский в стихотворении "Юбилейное" сделал признание Пушкину: "Я люблю вас, но живого, а не мумию". Думаю, что тех, кто пишет о Пушкине, должна волновать прежде всего тема, о которой заявляет Маяковский, тема естественного Пушкина, а не хрестоматийного, поэтому в этом же стихотворении он заявляет буквально одной рубленной строкой, которая звучит как призыв: "Бойтесь пушкинистов".

По всей вероятности у него были к этому причины. Да, пушкинистов очень много, каждый хочет прикоснуться к неиссякаемой энергии пушкинского гения. А изучать гения, его творчество, понимать его поступки нужно не столько умом, сколько сердцем, душою. Нужно обладать не только огромными знаниями, но и великолепной интуицией. Именно этими необходимыми и прекрасными качествами можно охарактеризовать Ваши пушкинские исследования.

А сейчас о книге "Берег дальный". Она состоит из двух, ранее уже разработанных Вами тем: "Пушкинская Африка" и "Пушкинская Италия", которые теперь уже дополненные, гармонично соединились в единую книгу и составили новый литературный проект иноземной пушкинианы.

При этом Вы, Алексей Михайлович, помогаете нам ощутить дух Вечного города, Венеции, Неаполя, насладиться красотами Италии, открываете нам незабываемые образы пушкинских героев, а также знакомите нас с русскими и итальянскими современниками поэта. Давайте сначала побываем в "Пушкинской Африке" - на первом маршруте вашей книги

"ПУШКИНСКАЯ АФРИКА"

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.
...Послушай... далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Н. Гумилев

 

 

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Я проработал в Африке более 10 лет и, можно сказать, проникся африканским духом. В моей давней книге - "По следам романа о Царском Арапе" - есть такая запись: "В один из февральских дней 1974 года наш маленький автомобильный "караван" медленно продвигался все дальше на север Эфиопии. Судя по карте, мы уже пересекли пятнадцатую параллель, а стало быть еле заметный ручей под мостом - реку Мареб. Остановились у большой акации на развилке дорог. Было тихо, солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, и высокие горы на горизонте покрылись легкой дымкой... Здесь, на границе с Эритреей, воздух тоже, казалось, был пропитан не пылью, а самой историей..."

Вот тогда я и начал изучать тайну африканских корней Пушкина. В моей книге рассматриваются новые версии происхождения предков поэта. В "Пушкинской Африке" я привожу камерунскую версию о происхождении А.П. Ганнибала, а судьба недописанного Пушкиным романа "Арап Петра Великого" прослеживается до наших дней, от первоначального замысла, его публикаций до съемок современного фильма "Сказ про то, как царь Петр арапа женил", в котором в роли Ибрагима снялся Владимир Высоцкий.

Рассказывая об удивительной биографии чернокожего предка великого русского поэта, я восстанавливаю пропавшее или не очень отчетливое звено между Пушкиным и героем его романа, пытаюсь восстановить ветви семьи великого поэта и проникнуть в его корни, найти связь между Пушкиным и Африкой, между Африкой и Европой, Европой и Россией.
Ну, а если говорить с точки зрения пушкинистики, то моя первая книга "Пушкинская Африка", входящая в "Берег дальный", написана по всем ее правилам, со ссылками, со всеми обращениями к другим работам.

 pushkin 205

 Сувениры из Африки из коллекции А. Букалова

КОРР.:

- Как непосредственный участник раскрытия тайны экзотических африканских корней Пушкина, можете Вы рассказать какой-то яркий момент на этом пути?

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Ярких моментов было много. Как-то академик Д.С. Лихачев, приехавший в 1993 году в Рим по приглашению итальянской "Академии дей Линчеи", с гордостью показал мне старый том, полученный им в подарок от профессора римского университета Ла Сапьенца Санте Грачотти, известного слависта. Это было старинное итальянское издание книги аббата Антонио Катифоро "Жизнь Петра Великого", напечатанной в Венеции в 1748 году. Ее русский перевод, выполненный С.И. Писаревым, вышел в Петербурге в 1772 году, экземпляр имелся в пушкинской библиотеке на Мойке.

Собирая материалы по истории Петра, Пушкин в 1835-36 годах неоднократно обращался к этому источнику и много раз ссылался на аббата Антонио Катифоро в своих подготовительных текстах. Особенно его привлекли сведения о связи царя Петра с Венецианской республикой. Вот, например, запись в "Истории Петра" за 1717 год: "Петр из Амстердама... повелел между прочим, в Петербург: ехать одному кораблю со смолою, юфтью и воском в Венецию". Далее здесь же: "6-го июня ст.ст. Пётр отправил в Италию рагузинца Савву Владиславлевича, дав ему вместо паспорта грамоту, в коей именовал его графом иллирийским".

Эта запись имеет прямое отношение к родословной самого Пушкина: именно Савва "Рагузинский" по велению Петра Первого доставил в Москву прадеда поэта, арапчонка Абрама Ганнибала, купленного в султанском серале графом Петром Толстым, русским послом в Стамбуле и прадедом писателя Льва Толстого.
Здесь просматривается уже связь между Африкой и Россией, Россией и Италией, Италией и Африкой.

Италия интересовала Пушкина и на биографическом уровне. Хорошо изучивший историю своих предков, и гордившийся ею, Пушкин не мог не знать, что А.И. Репнин, родственник Пушкиных по линии Ижевских, в молодости бывший стольником Петра Первого, в 1697 году (в год рождения арапа Ганнибала!) был послан царем в Италию "для научения морскому делу".

Пушкину необходимо было осознать свои африканские корни и заявить об этом миру, и он сделал это посредством романа "Арап Петра Великого". Поэтому это произведение было столь важным для него и не только потому, что он положил начало его прозе. Это было также началом создания своего легендарного образа, мифа, выросших из этого романа. Пушкин должен был себя явить современникам и потомкам, явить миру свое особенное африканское происхождение. Ю.М. Лотман называет это "стремлением Пушкина создать себе в литературе вторую биографию, которая служила бы в глазах читателей связующим контекстом для его произведений".

КОРР.:

- По всей вероятности, здесь дело не только во "второй биографии". Предельно точно выразил мысль о пушкинской "легенде жизни" и мифе писатель Владимир Порудоминский, блестяще написавший предисловие к вашей книге "Берег дальный". Он пишет: 

"Африканский миф в жизни, творчестве, судьбе Пушкина нечто совсем иное, чем миф итальянский. ... Африка для Пушкина нечто совершенно свое, ни с кем не делимое, - не только сфера притяжения, область интересов и творческих занятий, но часть его Я. Другого такого африканца в культурной истории России не было. Пушкину нужна была для его мифа, для его жизни и искусства эта отвечавшая легенде "африканская кровь", он чувствовал ее в своих жилах и, творчески возводя образ предка, от которого эту "кровь" получил, как бы "легитимировал" ее.

Когда он просил брата присоветовать Рылееву "в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку" ("Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы"), он, конечно же, сознает и собственную сугубую особенность, которую придает африканское начало его личности, и без того обособляемой его гением, в многолюдстве общественного и литературного мира. Эту необычную особенность Пушкина, создаваемую его африканством, замечательно убедительно, опираясь на документы, устные и письменные свидетельства, обнаруживает Алексей Букалов".

Безусловно и то, что Пушкин с детских лет осознавал себя необыкновенным ребенком, а с юных лет - гением, принимая свой великий талант и высокое предназначение, как дар свыше; он не только хочет сотворить свою личную легенду, миф о себе и о своем роде, но он прекрасно понимает, что он один такой единственный в России и такого больше никогда не будет. Вот именно это очень точно подметил писатель Порудоминский.

Пушкин уверен в своей славе и вечной жизни у потомков, он оставил после себя не только свой таинственный африканский миф, но и волшебные плоды творчества со своего великого дерева познания и искусства, т.е. можно смело сказать, что Пушкин мыслит, действует, творит на уровне не только человека-поэта, но бога, в смысле "Бога поэзии и искусства". Ведь гениальность - это божественный дар.

Эта тема гениальности великих людей, ощущение в себе божественного явственно звучит в творениях Пушкина, и особенно в "Моцарте и Сальери", волнует его, понятна ему, потому что он сам гений.

"Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; Я знаю, я." - говорит Сальери Моцарту. "Но божество мое проголодалось..." - заявляет Моцарт. Можно принять это за иронию, легкую шутку, но в то же самое время это уверенность. Моцарт говорит Сальери о Бомарше: "Он же гений, как ты да я..."

И эта гениальность Пушкина тянется из загадочной дальней Африки. Вы, Алексей Михайлович, в своей книге об Африке упоминаете о пушкинской географии... Расскажите, пожалуйста, об этом.

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- "Дальние загадочные страны..." - эти слова я взял эпиграфом к "Пушкинской Африке". Можно сказать, что "дальние загадочные страны" и составляют предмет Пушкинской географии, но эта география не имеет границ, как и человеческий гений, как безграничны воображение, мысль, фантазия Поэта, которые не имеют временных, географических, хронологических пределов. И такое же свойство безграничности имеет и творчество Пушкина.

И каждое произведение Поэта, каждое его Слово, по-разному, каждый раз по-новому откликаются в том или ином поколении читателей. В связи с географией у Александра Сергеевича в "Капитанской дочке" есть одно удивительное воспоминание:

"... Для меня выписана была из Москвы географическая карта. Она висела на стене без всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился склеить из нее змея... Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды..."
Герою Пушкина пришло в голову прицепить мочало не куда-нибудь, а к оконечности Африки, да еще с таким манящим именем. Это могло произойти случайно, а может, и нет, но случайностей, особенно у гениев, не бывает, у них все закономерно: но в то же самое время легко и естественно.
Кажется, это последняя помета на пушкинской карте Африки, вообще - на Пушкинской географической карте. Дата окончания "Капитанской дочки": "19 окт.1836". (Лицейская годовщина!) Жить Пушкину оставалось три месяца десять дней.

КОРР.:

- И здесь, я еще раз процитирую нашим читателям слова В. Порудоминского, профессионально точно и образно характеризующие первую книгу А.М. Букалова: "В "Пушкинской Африке" имеется некая точка сосредоточения материала - фокус, где весь материал собирается, сквозь который он проходит, из которого исходит: нечто подобное тому, что совершается со световым потоком, на пути которого поставлено увеличительное стекло. Этот фокус - Роман о Царском Арапе ("Арап Петра Великого", как назвали текст уже после смерти Пушкина первые публикаторы).

Алексей Букалов открывает нам, как в этом фокусе собирается, сосредоточивается африканское (оно же - негритянское, арапское) начало (назовем это так), каким оно существовало в российской истории и легенде, менталитете, культуре, как оно в них преломляется, пресуществляется, чтобы затем, обретя новые черты и краски, устремиться в будущее, отозваться ярким нежданным лучом в ином времени и в ином пространстве, у Дягилева, или Мейерхольда, у Ахматовой или Пастернака... "

 

Ну, а теперь, перенесемся в "Пушкинскую Италию"...

 "ПУШКИНСКАЯ ИТАЛИЯ"

Где Тасса не поет уже ночной гребец,
Где древних городов над пепелом дремлют мощи,
Где кипарисовые благоухают рощи...


А.С. Пушкин

 КОРР.:

- Любовный роман Пушкина с Италией можно было бы назвать платоническим, а потому еще более сильным, так как платоническая любовь всегда поэтичнее, интенсивнее и имеет привкус вечности. В данном случае можно расценивать опосредованное сильнейшее поэтическое чувство Поэта к Италии как положительный знак, это тот момент, когда недостаток можно смело превратить в достоинство.

- Любой великий поэт - прежде всего пророк и мистик; и в том, что Пушкин никогда не был в Италии и с такой любовью воспевал ее, есть некий мистический оттенок. Если у нас мистическая тема "Пушкин в Италии", предлагаем вам войти в столь же мистическое состояние, перенестись в эту прекрасную страну и совершить вместе с нами путешествие.
И мы, как в "Египетских ночах", условно сделаем жеребьевку, записав темы для импровизации на бумагу, произнеся вслух или мысленно, для нашего великолепного рассказчика и импровизатора А.М. Букалова.

Итак, Alea jacta est - Жребий брошен. Первая тема:

 

 UBI BENE, IBI PATRIA - «ГДЕ ХОРОШО, ТАМ РОДИНА»


Искусство сильнее и долговечнее обычной жизни, об этом гласит известная пословица "Жизнь коротка, искусство вечно". Эта идея идеалистична и выигрывает в споре, что первично - идея или материя, и выигрывает она на примере вечного духовного присутствия Пушкина в Италии. Но вместе с тем еще более живым выглядит Пушкин в обрамлении дальних берегов и стран. И это возбуждает еще больший интерес к вашей книге, к вашим исследованиям.

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

-В этом парадоксе и состоит весь глубочайший смысл гения Пушкина. Я начинаю книгу со строк: "Пушкин в Италии никогда не был. Сей бесспорный факт, казалось бы, должен с ходу перечеркнуть весь замысел этой книги..." И что же получается? Я всей своей книгой как раз опровергаю это мнение, показываю удивительную прочность и стройную гармоничность видимых и невидимых нитей, связавших великого русского поэта с берегом дальним и прекрасным, в данном случае с Италией. Я совершаю прогулку с Пушкиным не только по Риму, но и по другим областям и городам "Авзонии счастливой", на берегах Италии прекрасной.

 Italia 20

 Я сообщаю читателю множество интереснейших подробностей из жизни русского поэта, раскрывая секреты наличия его книг в его библиотеке, подробности и особенности итальянской жизни, русских и итальянских знаменитостей того времени и пробираюсь во времена древнего Рима.

С волнением и радостью приглашаю читателей в увлекательное путешествие: с Пушкиным по Италии. Уверяю вас, это не менее благородное занятие, чем передвижения иностранцев по Апеннинам в XIX веке, скажем, в сопровождении томика Гёте или Стендаля, а современных туристов - с Павлом Муратовым или Петром Вайлем.

В одном из своих знаменитых "признаний любви" к Италии Пушкин набросал целый перечень дорогих для него достопримечательностей, которые и сегодня могли бы составить основу для любого путеводителя по этой стране.

 

Кто знает край, где небо блещет
Неизъяснимой синевой,
Где море теплою волной
Вокруг развалин тихо плещет;
Где вечный лавр и кипарис

На воле гордо разрослись;

Где пел Торквато величавый;

Где и теперь во мгле ночной

Адриатической волной
Повторены его октавы;

Где Рафаэль живописал;

Где в наши дни резец Кановы
Послушный мрамор оживлял,

И Байрон, мученик суровый,

Страдал, любил и проклинал?

 В этих строках отразилось пушкинское видение страны, о которой он много знал, о которой грезил в жизни и в поэзии. В то же самое время здесь сфокусировано общее идеальное представление образованных русских об Италии, существовавшее в начале XIX века, о ее чудесной природе и великой культуре. 

"Пушкинская Италия" - книга о взаимной любви, о любви гения к "обетованной земле поэзии и неги" и об ответной любви этой страны к поэту из холодной и загадочной России. Это взаимное чувство могло возникнуть потому, что Пушкин справедливо воспринимается здесь, на Апеннинах, как яркое, неординарное общеевропейское явление, принадлежащее всей культуре Старого Света и Запада в целом.

Пушкин называет Италию самыми дорогими и красивыми эпитетами: "волшебная", "счастливая", "прекрасная", "златая", "святая". Эти праздничные поэтические слова у нас на слуху.
"Златой Италии роскошный гражданин" ("К Овидию", 1821),

"Язык Италии златой звучит на улице веселой" ("Отрывки из путешествия Онегина", 1825),

"Близ мест, где царствует Венеция златая" и пр. В другом месте "Путешествия Онегина" сказано:

 

Сыны Авзонии счастливой.
Слегка поют мотив игривый...

Авзония - лишь одна область в Италии, между Лациумом и Кампанией, но уже в античную пору Авзония становится обозначением всей Италии, а классическое аusonii ("авзонийцы" у Виргиниия и у Овидия означало вообще итальянцев. "Сыны Авзонии встречаются и у других поэтов пушкинской поры.

Следует вспомнить, что во времена Пушкина Италия не представляла собой единого государства, а состояла из отдельных королевств и герцогств. В сознании современников Пушкина, а также и европейцев и Королевство обеих Сицилий, и Папская область, и Пьемонт, и Ломбардское герцогство, и Венецианская республика воспринимались как нечто целое - как Италия. В одном из любимых пушкинских романов Ж. Де Сталь "Коринна или Италия" (1807) есть фрагмент, который К.Н. Батюшков перевел под названием "Слава и блаженство Италии" (1817), начинается он такими словами: "Италия, царство солнца, Италия, владычица мира, Италия, колыбель искусств и племен!".

Всего в пушкинских текстах Италия упоминается 130 раз, Рим - 170 раз, десятки раз встречаются имена других итальянских городов - Венеции и Неаполя.

Но кроме того, как замечает Р.И. Хлодовский, Венеция у Пушкина тоже "златая", Рим - поэтический, Генуя - лукавая. А вот как Пушкин пишет восторженно об Италии в своей заметке о трагедии Шекспира "Ромео и Джульетта": "В ней (в трагедии) отразилась Италия, современная поэту, с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком, исполненным блеском и concetti (тонких мыслей)".

 КОРР.:

- Италия, которая выросла на развалинах античного Рима, вознеслась и пропиталась эпохой Возрождения, сыграла особую и важную роль не только в духовной жизни Европы, но и России. Воспевая свободное искусство и природные красоты Италии, Пушкин, а также другие европейские и российские поэты и писатели черпали из итальянской жизни свои литературные образы... Можно сказать, что Италия была местом "небожителей" искусства, в роли которых выступала творческая богема Европы и России.

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Да, тогда вся Европа, все представители искусства и литературы были повально увлечены Италией, и всех она привлекала именно как "страна высоких вдохновений" и свободного гармоничного искусства, выросшего из недр эпохи Ренессанса и представленного такими именами, как Петрарка, Данте, Боккаччо, Ариозо, Рафаэль, Микеланджело...

А Пушкин утверждал эти идеи красоты и свободы в русской литературе с присущим ему эстетическим мастерством и умением. В Риме, Неаполе, Венеции проводили свое время и жили там постоянно годами представители всей творческой европейской элиты.

В Риме они все собирались в знаменитом старинном кафе "Греко", любимом приюте иностранной артистической богемы, расположенном на Виа-дей Кондотти, близ площади Испании. Его основал в 1760 году предприимчивый грек Никола, гоголевский тезка. По преданию, некий аббат привел сюда как-то одного из пушкинских "знакомцев", молодого венецианца Джакомо Казанову. Гоголь написал за одним из столиков "Греко" большую часть "Мертвых душ", бывали здесь Гёте, Байрон, Вагнер, Лист, Мицкевич, Торвальдсен, Андерсен, Стендаль, позднее - Шопенгауэр, Бизе и Гуно.

А в пушкинские времена здесь собирались многие члены русской колонии в Риме: художник Александр Иванов, Орест Кипренский, Федор Иордан, Карл Брюллов, захаживали Василий Жуковский, дипломаты, путешественники. Сюда даже доставляли почту для русских художников и гостей. В конце XIX века в соседнем здании, балкон которого выходит на площадь Испании, Модест Чайковский писал для своего великого брата-композитора либретто знаменитых опер "по мотивам" Пушкина. Кафе "Греко" считается третьим по старшинству в Европе: раньше его были созданы только парижские "Прокоп" (1686) и "Флориан" (1720).

История не знает сослагательного наклонения, но Пушкин если бы все-таки приехал в Рим, то непременно стал бы завсегдатаем и душой общества старинного кафе "Греко".

Об этом повальном увлечении Италией, восходящем к "садам лицея", остроумно написал В.В. Набоков, комментируя строчку "Журчание тихого ручья", иронизируя над творчеством всех европейских поэтов того времени. Помните:

Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья...

 

из первой главы "Евгения Онегина". Набоков пишет: "Обратите внимание на этот скромный ручеек, протекающий через онегинское имение. В кущах западноевропейской поэзии бежит, струится, стремится, плещет, блещет, лопочет и бормочет, бесчисленное множество ручьев, ручейков, речек и речушек, берущих начало в (Виргилиевой) Аркадии, на Сицилии и в Риме и описывающие самые сентиментальные загогулины среди аккуратно подстриженной итальянской, французской, и английской поэзии XVI, XVII и XVIII вв.; а рядом неизменно прохладная сень листвы...

На самом деле тема эта восходит не только к элегическим пейзажам Виргиния или сабинским угодьям Горация, сколько к Аркадиям в стиле рококо более поздних поэтов Средиземноморья с их идеализированной природой и мягкой травкой без единой колючки, на которую странствующего рыцаря так и тянет скинуть доспехи. Из знаменитых авторов этого безобразия назову Ариосто, с его нудным "Orlando furioso" (1532). Пушкин переложил с французского несколько октав (C-CXII) из песни XXIII "Неистового Роланда"... Наш поэт уложил всё это в пять строк (пятистопный ямб):

Пред рыцарем белестит водами
Ручей прозрачнее стекла,
Природа милыми цветами
Тенистый берег убрала
И обсадила древесами..."

 КОРР.:

- Поражает вездесущность Пушкина, его гениальная способность видеть через расстояния, годы, века; но при этом еще и наделять видимые предметы живыми неповторимыми особенностями. Так Пушкин видел Рим, Неаполь, так он, увидев край женской ножки, мог описать всю красавицу с присущим ей характером и темпераментом, и Наполеона, восседающего над скалой на острове Эльба. Пушкину как истинному волшебнику, "богу поэзии" было подвластно все.

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- В связи с этим я вспомнил Натана Яковлевича Эйдельмана, блистательного пушкиниста и историка, который впервые попал за границу в 58-летнем возрасте. Незадолго до кончины он совершил в 1989 году поездку по Италии с другом, писателем и врачом Юлием Крелиным, в связи с выходом в городе Римини их совместной книги "Итальянская Россия". Н.Я. приехал воодушевленный увиденным, взахлеб рассказывал нам о своем путешествии и шутил: "невыездной Эйдельман проникся чувствами невыездного Пушкина". В посмертно изданном путевом очерке о Венеции он восхищается пушкинскими строками, посвященными великому городу на Лагуне, найденными в расшифрованных черновиках поэта:

"Пушкин никогда не бывал за границей (не считая турецкой территории в Эрзруме и около него), но прекрасно чувствовал, словно обладая даром дальновидения, экзотические чужие земли...

 

В голубом небесном поле
Светит Веспер золотой,
Старый дож плывет в гондоле
С догарессой молодой.
Воздух полн дыханьем лавра,
и темна морская мгла,
Дремлют флаги Бучентавра,
Ночь безмолвна и тепла...

 Кажется, он, Пушкин, побывал волшебным образом и в Венеции, точно запомнив, как светит Веспер (Венера) на южном голубом небе; вздыхая запах лавра, приглядываясь к дремлющим в безветрии флагам, а там дальше, в Адриатике, морская мгла, и Бучентавр ему хорошо известен - изумительная гондола, украшенная резьбой, с изображением быка с человеческой головой. В венецианском музее сегодня хранятся остатки того старинного Бучентавра, на котором дож выплывал в море и бросал в воду кольцо - символическое обручение Венеции с океаном".

Добавлю, что этот самый Бучентавр в обновленном виде, но по-прежнему украшенный флагами, как описывал Пушкин, ежегодно в начале сентября принимает участие в качестве флагманского корабля в так называемой исторической регате гондол на Большом канале, привлекающей тысячи туристов со всего мира. В XVIII веке Бучентавр в праздник Вознесения совершал в сопровождении флотилии гондол переход от причала площади Святого Марка к острову Лидо.

Он необыкновенно точно передает дух Италии, особенность венецианских ночей, наслаждается общением с молодой венецианкой, плывущей с ним в гондоле в первой главе "Евгения Онегина". Он присутствует там всем своим существом вместе со своими героями и образами. Это еще одно знаменитое пушкинское обращение к Италии:

  

Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас,
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле
С венецианкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле...

Здесь Пушкин сам недвусмысленно указывает источник своей "венецианской строфы": "Гордая лира Альбиона никто иной как Джордж Байрон, и следует за его I V песней "Паломничества Чайльд Гарольда". Я прочту сразу в русском переводе:

 

...Нежно струится
Темно окрашенная Брента,
в цвета которой вливается по капле
Благоухающий пурпур
распустившейся розы,
Что плывет по ее течению и
отражает в ней свои румянцы.

 Брента упоминается и в стихотворениях одного из друзей Пушкина И.И. Козлова "Венецианская ночь" (1824) и "К Италии" (1825). В первом из них сказано:

Ночь весенняя дышала
Светло-южною красой;
Тихо Брента протекала
Серебримая луной;
Отражен волной огнистой
Блеск прозрачных облаков...

                                 

Именно это стихотворение Ивана Козлова на мотив венецианской баркаролы "Benedetta sia la madre" ("Матерь благословенная") пела в Михайловском летом 1825 года Анна Петровна Керн. (Пушкин сообщил об этом П.А. Плетневу: "Скажи от меня Козлову, что недавно посетила наш край одна прелесть, которая небесно поет его "Венецианскую ночь" на голос гондольерского речитатива - я обещал известить о том милого вдохновенного слепца").

КОРР.:

- Свобода - самое драгоценное, что есть у каждого человека. Пушкину было отказано не только в полной свободе творчества, но и на протяжении всей его жизни он оставался пленником своей страны. Итак, следующая тема импровизации:

 

VITA SINE LIBERTATE, NIHIL - «ЖИЗНЬ БЕЗ СВОБОДЫ - НИЧТО»

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Паломничество в Рим началось уже в начале XIX века, не говоря уже о том периоде, когда там жили Гоголь, Брюллов, Кипренский, Иванов, З. Волконская и многие другие, а также друзья Пушкина по лицею и по литературному обществу "Арзамас", многие закончили там свою жизнь и похоронены там.

Как подсчитал современный исследователь Юрий Дружников, автор интереснейшей книги "Узник России", из двадцати человек, подписавших устав литературного общества "Арзамас", за границу, кроме Пушкина, съездили все. Запад почитался в "Арзамасе" эталоном свободы, где, как писал Николай Тургенев, "правительство существует для народа, а не народ для правительства".

Власти разрешали поездки, но не поощряли. Патриотичным считалось сидеть дома. Об этом с иронией написал другой однокашник Пушкина Антон Дельвиг в стихотворении "Тихая жизнь":

 

 Блажен, кто за рубеж наследственных полей

Ногою не шагнет, мечтой не унесется...


Восточно-деспотическому характеру правления и неустроенному быту крепостной России противопоставлялась построенная на идеалах свободы история в райских кущах искусства. За плечами Пушкина было уже несколько неудавшихся попыток вырваться за границу. И каждый раз ему отказывали в выезде, каждый раз не получалось. В результате этого интерес к Европе и в частности к Италии только возрос: запретный плод сладок...

Вот как писал И. Бродский об этом: "Все! Господи, почти все! За исключением бедного Александра Сергеевича Пушкина, которому не дали визы. А практически все, кто хотел, могли уехать на Запад, жить или умирать. Баратынский вот умер в Италии".

Друзья тем временем продолжали уезжать. Александр Тургенев устроит в русскую миссию в Неаполь Константина Батюшкова, который говорил, что служба в Италии есть мечта всей его жизни. Он уверял Тургенева, что в слове "Италия" для него заключается "независимость, здоровье, стихи и проза".

Вскоре из Италии стали приходить первые впечатления молодого дипломата-поэта: "Сперва я бродил как угорелый, спешил все увидеть, всё проглотить... Один Рим может вылечить навеки от суетности и самолюбия. Рим - книга: кто прочтет ее? Неаполь - истинно очаровательный по местоположению своему и совершенно отличный от городов верхней Италии. Весь город на улице, шум ужасный, волны народа... Два раза лазил на Везувий, и все камни знаю наизусть в Помпее... Красноречивый прах!"

Взгляды и итальянские привязанности К.Н. Батюшкова оказали сильное влияние на пушкинский интерес к Италии. Пушкин высоко ценил поэтический талант Батюшкова и восхищался его итальянскими опытами: "Звуки итальянские! Что за чудотворец этот Батюшков".

Одного за другим провожает Пушкин своих друзей за границу. Михаила Лунина в начале 1820 года... Третий царскосельский приятель Пушкина, итальянец по происхождению граф Сильверий Броглио (Брольо) вскоре после окончания лицея уехал в Пьемонт. И Вильгельм Кюхельбекер, любимый Кюхля, в свои "додекабристские" годы успел побывать и в Париже, и в Неаполе, поучаствовать себя "карбонарием".

А что же Пушкин? Он пишет в это время в Варшаву Вяземскому: "Петербург душен для поэта. Я жажду краев чужих; авось полуденный отдых оживит мою душу".

Сохранилось свидетельство Н.И. Павлищева, мужа Ольги, сестры Пушкина, относящееся к 1828 году: "...Шурин Александр, еще здесь. Заглядывает к нам, но или сидит букою или на жизнь жалуется: Петербург проклинает, хочет за границу, то к брату на Кавказ".

В начале 1830 года Пушкину в очередной раз отказали в просьбе съездить в Италию или во Францию, а незадолго до этого Александр Сергеевич написал "Элегический отрывок", в котором выражается его готовность и желание путешествовать:

 

Поедем, я готов; куда вы, друзья,
Куда б ни вздумали, готов за вами я
Повсюду следовать, надменной убегая:
К подножию ль стены далекого Китая,
В кипящий ли Париж, туда ли, наконец,
Где Тасса не поет уже ночной гребец,
Где древних городов над пепелом дремлют мощи,
Где кипарисовые благоухают рощи,
Повсюду я готов...


У Пушкина были мысли о бегстве за границу в то время, когда он находился в Одессе. Из Одессы уходили корабли в мир, в Европу, в Италию... Казалось, доплыть до Босфора и все дальние страны как на ладони. В январе 1824 года Пушкин писал брату Левушке о своем желании "взять тихонько трость и шляпу и  поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится невтерпеж". Впрочем, известный философский вопрос  "Куда  же нам плыть" неизменно присутствует и здесь:


Мир опустел...Теперь куда же
Меня б ты вынес, океан?
Судьба людей повсюду та же:
Где благо, там уже на страже
Иль просвещенье, иль тиран.


 В своих "Отрывках из путевых заметок", напечатанных в "Московском вестнике" в начале 1830 года, княгиня З.А. Волконская остроумно пишет: "...И я скажу с нашим Пушкиным: мне душно здесь, я в лес хочу! но в лес лавровый!"

Можно сказать, что на протяжении всей своей сознательной и творческой жизни Пушкин провожал своих друзей и знакомых за границу, в Италию, а сам был вынужден оставаться в пределах России.

А вот строки из "Путешествия в Арзрум": "Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моей любимой мечтою. Долго потом я вел жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырвался из пределов необъятной России". О пленении, о заточении Пушкина в своем родном Отечестве написано много строк.

Но лучше всегоПушкин выразил свой идеал свободы в стихотворении "Из Пиндемонти" (Ипполита Пиндемонти (1753-1828), итальянский писатель из Вероны). Но как и всякий перевод Пушкина - это совершенно новое и самостоятельное произведение поэта, как правило получающееся лучше первоисточника. Это идеальный манифест, свод законов, так сказать, вольная конституция каждого свободного человека. Вот строки из него:

 

Никому Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать, для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

 Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья –

 Вот счастье! Вот права.

 

pushkin 203

«Пушкин читает Букалова» - графическая карикатура Владимира Радунского

КОРР.:

- Алексей Михайлович, но, пожалуй, самые ошеломляющие строки, которые Вы приводите в пример в своей книге, были сказаны по этому поводу писателем В.В. Розановым в начале ХХ века. Вот они: "... Зачем заграница поэту?.. Соловей лучше поет, когда у него выколоты глаза... Пушкин сам же говорит, что лучше всего творит в дождливую осень. Ну, вот и пусть русская осень окрыляет его музу... Самая лучшая обстановка для мальчишки, дерзнувшего написать когда-то "Оду на вольность"... Вся поэзия Пушкина есть греза безглазого гения..."

И дальше Розанов продолжает со свойственной ему беспредельной трагичностью:

"...Песнь соловья в клетке, безглазового, - мучительная, протяжная песнь, которую слушает господин и наслаждается ею. Зачем господину глаза соловья? Он владыка, богач, ведь не смотрит ими: от соловья он имеет только песню, ему нужна только песня. И когда она может быть лучше от вырванного глаза, пусть он будет вырван! Вот судьба Пушкина".
Мы все понимаем проблему "невыездного Пушкина", но нельзя же так трагически стенать!.. Зачем возводить ее до столь высокой степени накала греческих страстей Софокла и Эсхила? Розанов - прекрасный великий писатель, но как пушкинист он проблему невозможности Пушкиным совершать заграничные путешествия доводит даже до садизма своими гиперболами о "вырванных глазах" у Соловья.

Да, Пушкин бредил Италией, хотел за границу, но он любил так же русскую природу, северную и южную, среднюю полосу, кавказские пейзажи, Молдавию, Одессу, где есть морская стихия... Но еще он обладал внутренней свободой, при наличии которой не мог слишком трагично воспринимать эту потерю, как хотят представить это некоторые пушкинисты.
Пушкин был сильной личностью и гармоничным человеком, обладающим чувством меры и в жизни, и в искусстве, и в страданиях. Более того, он был очень остроумным, любил веселье, пирушки, друзей, всегда был душой компании и первым шутником; в конце концов, он любил женщин, и они его любили. Не нужно приписывать Пушкину нездоровые тенденции и психическую неустойчивость. А самое главное, он был гениальным поэтом и много работал, а когда пишешь, создаешь свои миры, на излишние страдания не остается времени.

Я уже не говорю о его гороскопе, а это хорошее доказательство легкости его натуры. Вы видели когда-нибудь долго и продолжительно страдающего Близнеца? Воздух! Воздух, куда хочет, туда и движется. Пушкин и свои великие поэтические образы создавал из воздуха, из ничего, как Бог из праха земного сотворил первого человека... И еще вдыхал в эти образы душу, жизнь.

Кстати, "Жребий брошен": следующая тема, Алексей Михайлович: "Великие пушкинские поэтические образы, связанные с Италией":

"УЖАСНЫЙ ВЕК - УЖАСНЫЕ СЕРДЦА"


АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Пожалуй, "Египетские ночи" более всего насыщены итальянскими вкраплениями. Это одно из самых итальянских произведений потому, что импровизатором в нем оказывается итальянец-неаполитанец, в список тем для импровизации также приводится Пушкиным на итальянском, да и темы все итальянские:
La famiglia dei Cenci (Семейство Ченчи).

L'ultimo giorno di Pompeпa (Последний день Помпеи).

Cleopatra e i suoi amanti (Клеопатра и ее любовники).

La primavera veduta da una prigione (Весна, увиденная из тюрьмы).

Il trionfo di Tasso (Триумф Тассо).

Пушкин в ранней редакции "Египетских ночей" тщательно отделывал итальянские фразы импровизатора, например фразу "perchй la grande regina aveva molto..." (у великой царицы было много...), он несколько раз переделывал эту фразу на итальянском и потом остановился на этом варианте. Помните, как у Пушкина:

- "Господа, жребий назначил мне предметом импровизации Клеопатру и ее любовников. Покорно прошу особу, избравшую эту тему, пояснить мне свою мысль: о каких любовниках здесь идет речь, perché la grande regina aveva molto... (потому что у великой царицы было много...). При сих словах многие мужчины громко засмеялись. Импровизатор немного смутился".

Также в этом очень итальянском произведении упоминается опера Россини "Танкред", на сюжет одноименной трагедии Вольтера, которая была в репертуаре итальянского театра в Москве в сезон 1826-27 гг.

С "Египетскими ночами" связано несколько театральных историй и к этому произведению многие были неравнодушны. В.Я. Брюсов, например, присочинил к нему собственное стихотворное продолжение. (Марина Цветаева такой поступок не одобрила и назвала его "варварским").

Прекрасный режиссер Петр Фоменко сумел сделать сплав из двух текстов, добавив к ним монтаж из других стихов Пушкина. А импровизатору-итальянцу была придумано имя: Пиндемонти, в честь итальянского поэта из Вероны. В марте 2004 года Фоменко с большим успехом показал в Риме спектакль "Египетские ночи", где "продолжение" было выполнено в чисто водевильных тонах. На сцене переполненного старинного театра "Валле" в течение двух часов (без перерыва) развернулось феерическое действо, в котором комедия и трагедия слились в едином пушкинском блеске. Спектакль проходил на итальянском языке.

Михаил Швейцер в 1979 году сделал великолепный художественный трехсерийный фильм "Маленькие трагедии" с блестящим актерским составом по одноименному поэтическо-драматическому циклу А.С. Пушкина, туда же вошли и "Египетские ночи". Его и сейчас время от времени показывают по российскому телевидению. Вспомним, как Пушкин великолепно описал состояние вдохновения импровизатора-итальянца:

"Тема предложена мною, - сказал Чарский. - Я имел в виду показание Аврелия Виктора, который пишет, будто бы Клеопатра назначила смерть ценою своей любви и что нашлись обожатели, которых таковое условие не испугало и не отвратило... Мне кажется, однако, что предмет немного затруднителен... не выберете ли вы другого?..

Но уже импровизатор чувствовал приближение бога... Он дал знак музыкантам играть... Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем; он приподнял рукою черные свои волосы, отер платком высокое чело, покрытое каплями пота... и вдруг шагнул вперед, сложил крестом руки на грудь... музыка умолкла... Импровизация началась.

Чертог сиял. Гремели хором

Певцы при звуке флейт и лир.

Царица голосом и взором

Свой пышный оживляла пир...

 

КОРР.:

- И все-таки, образ итальянца-импровизатора собирательный или конкретный?

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Пушкин восхищался блестящими поэтическими импровизациями Адама Мицкевича, которые он слушал в Москве по возвращении из Михайловской ссылки. Среди кандидатов есть и польский поэт Адам Мицкевич, и итальянский Франческо Джанни... Но есть еще одна версия, которую высказал блестящий литературовед В.С. Листов. Он предположил, что этот образ автобиографичен: "У Пушкина, оказывается, был способ сочинения прозаических отрывков, близких по условиям творчества к импровизациям".

По свидетельству Гоголя, известного нам из письма к Аксакову, "Пушкин, нарезавши из бумаги ярлыков, писал на каждом по заглавию, о чем когда-либо ему хотелось припомнить. На одном писал "Русская изба", на другом "Державин", на третьем имя какого-нибудь замечательного предмета и т.д. Все эти ярлыки он бросал в вазу, стоявшую на его рабочем столе, и потом, когда случалось ему свободное время, он вынимал наудачу первый билет; при имени или слове, на нем написанном, он вспоминал вдруг все, что у него соединилось в памяти с этим именем, и записывал тут же все, что он знал об этой теме. Из этого составлялись те статьи, которые печатались потом в посмертном издании и которые так интересны именно тем, что всякая мысль его там оставалась живьем, как вышла из головы".

Итак, ни Мицкевич, ни Джанни, а сам Пушкин, который выступает здесь в двух лицах - в роли поэта и роли публики, ибо сам задает себе тему.

 

КОРР.:

- Кстати, об образах... Нам известно, что Пушкин преклонялся перед Байроном, он был его идеалом, но тот же самый Пушкин в своих знаменитых строках "о законах трагедии" писал:

"...Но что за человек Шекспир? Я не могу прийти в себя от изумления! Как ничтожен перед ним Байрон-трагик - Байрон, во всю свою жизнь

понявший один только характер, именно свой собственный..." Это к слову о многообразии и разнообразии пушкинских образов. Пушкин понимал и воплощал сотни, тысячи характеров и образов... И каких незабываемых!..

pushkin 201

Шарж "Пушкин у портрета Букалова" художника Игорю Шеина

 

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ПОМПЕИ

 

 

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Не только яркие, выразительные образы, характеры, но и великие события!.. Пушкин не случайно включил по-итальянски сюжет "Последний день Помпеи" в список тем для импровизатора в "Египетских ночах". Он не оставил без внимания и это великую катастрофу в Помпеях. Карлу Брюллову, русскому римлянину, его знаменитое полотно "Последний день Помпеи" принесло европейскую славу. Пушкин под впечатлением от этой картины тут же составил ее образное и гениальное описание:

 

Везувий зев открыл - дым хлынул клубом - пламя

Широко развилось, как боевое знамя.

Земля волнуется - с шатнувшихся колонн

Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,

Толпами, стар и млад, под воспаленным прахом,

Под каменным дождем бежит из града вон.


По убеждению исследователей, именно оперный спектакль "Последний день Помпеи" на музыку Пиччини, поставленный в Неаполе осенью 1825 года, стал толчком к началу работы Карла Брюллова над своей картиной.

Я побывал на двух выставках, посвященных событиям в Помпеи, знаменитому взрыву Везувия, потрясшему землю в 79 году нашей эры, когда погибли расположенные у подножия Огненной горы древнеримские города Помпеи и Геркуланум.

В марте 2003 года на выставке "История одного извержения" были выставлены все те вещи и предметы, которыми пользовались местные жители в обиходе: 500 древних браслетов и ожерелий, 10 скульптур, 30 фресок со стен их домов, и самое впечатляющее, - одиннадцать гипсовых фигур, отобразивших последние мгновения существования обитателей погибшего города. Как бы интересно было посмотреть эти коллекции Пушкину и Брюллову!.. Кстати, современные исследователи утверждают, что жители Помпеи погибли не от раскаленной лавы, а от засыпавшего город пепла..."

А через год в марте 2004 года на площадке археологических раскопок легендарного города Помпеи можно было совершить путешествие в мир античного дизайна, где были выставлены для просмотра сандалии, головные уборы, украшения и маникюрные приборы. Выставка под названием "Моды, обычаи и красота в Помпеях и окрестностях" прошла в залах национального музея "Антиквариум" Боскореале.

Здесь можно было увидеть все. В центре экспозиции две изумительные мраморные статуи Ливии, обнаруженные среди развалин помпейских аристократических дворцов - на Вилле дей Мистери и на Вилле Папири. Не говоря уже о роскошных гардеробах местных красавиц, двухтысячелетней давности, здесь же были одежды-туники ремесленников, жрецов, солдат, пастухов, патрициев и рабов, многочисленные драгоценности в шкатулках и без, ожерелья и самые различные женские модные принадлежности, зеркала, ларцы для косметики... Похоже, за две тысячи лет мода на женскую красоту не претерпела существенных изменений.

 brullov 21

К. Брюллов. "Последний день Помпеи”

 В период пребывания Брюллова в России он несколько раз встречался с Пушкиным. В письме к Наталье Николаевне (4 мая 1836 года) Пушкин пишет: "Я успел уже посетить Брюллова. Он хандрит, боится русского холода и прочего, жаждет Италии, а Москвой очень недоволен".

 

 КОРР.:

- Если говорить о ярких выразительных образах, исторических и литературных, то здесь без Наполеона никак не обойтись. Итак, Алексей Михайлович, следующий жребий пал на Наполеона:

 

НАПОЛЕОН НА ИТАЛЬЯНСКОМ ОСТРОВЕ ЭЛЬБА

 

Одна скала, гробница славы...

Там погружались в хладный сон

Воспоминания величавы:

Там угасал Наполеон.

А.С. Пушкин

 

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:


- Подходил к концу ясный зимний день, первый день нового 1993 года. Остров Эльба приближался, медленно увеличиваясь в размерах. Приветственно просигналив низким гудком, наш паром причалил к пирсу города Порто-Феррайо и как допотопный библейский кит извергнул из своего чрева вереницу автомобилей. Через несколько минут мы уже ехали вдоль каменистого берега в сторону отеля, сверяя маршрут по карте. Около первой же смотровой площадки на окраине города остановились.

Холодное море где-то внизу шумело, набегая на скалы, поднимая фонтаны брызг, чайки низко скользили над водой. А наверху, на горе был хорошо виден утопающий в зелени и освещенный заходящим солнцем желтый дворец - зимняя резиденция Наполеона Бонапарта - главная историческая достопримечательность итальянского острова Эльба.

Поразительно то, что все выглядело почти как иллюстрация к романтическим стихам Пушкина-лицеиста, написанным в 1815 году, "Наполеон на Эльбе":


Вечерняя заря в пучине догорала,

Над мрачной Эльбою носилась тишина,

Сквозь тучи бледные тихонько пробегала

Туманная луна;

Уже на западе седой, одетый мглою,

С равниной синих вод сливался небосклон.

Один во мгле ночной над дикою скалою

Сидел Наполеон...


Образ Наполеона привлекал и волновал Пушкина, будоражил его творческую фантазию, интерес этот сопровождался все периоды его литературного поприща. Биографы отмечают, что эту историческую элегию Пушкин написал до получения в Петербурге известия о бегстве Наполеона с острова Эльбы и о его новом воцарении после победы, одержанной над Бурбонами.

ilha-de-elba22

 

Пушкин приводит страстную исповедь узурпатора и вновь обращается к описанию пленившего его воображение итальянского "таинственного острова":

 


... Умолк. На небесах лежали мрачны тени

И месяц, дальних туч покинув темны сени,

Дрожащий, слабый свет на запад изливал;

Восточная звезда играла в океане,

И зрелая ладья, бегущая в тумане

Под сводом эльбских грозных скал...

 


Пушкин не был бы Пушкиным, если бы у него не было и сатирического портрета Бонапарта, который он нарисовал в 1815 году в лицейской поэме "Бова":

 


Вы слыхали, люди добрые,

О царе, что двадцать целых лет

Не снимал с себя оружия,

Не слезал с коня ретивого,

Всюду пролетал с победою,

Мир крещеный потопил в крови,

Не щадил и некрещеного,

И, в ничтожество низверженный

Александром, грозным ангелом,

Жизнь проводит в унижении

И, забытый всеми, кличется

Ныне Эльбы императором…

 

Имя Наполеона у Пушкина ассоциируется с морем и свободой. Наполеон и море, Наполеон и свобода - эти понятия для Пушкина связаны неразрывно. Всемогущий жребий распорядился так, что между двумя островами, обрамляющими жизненный путь Наполеона Бонапарта, - Корсикой, где он родился, и Святой Еленой, где окончил свои дни, в его биографии "затесался" еще один клочок суши, окруженный водой: итальянский остров Эльба в Тирренском море. Именно сюда 3 мая 1814 года под конвоем был доставлен поверженный французский император. Девять месяцев он провел здесь пленником, готовя побег и реванш.

В этот край вслед за Наполеоном устремлялась творческая фантазия его современника, русского поэта Александра Пушкина. "Наполеон и остров" - тема, весьма Пушкина интересовавшая.

КОРР.:

- Вы упоминаете в главе, рассказывающей о Наполеоне на Эльбе, о критике поэта Владимира Раевского, который высмеял в своем мемуарном отрывке "Вечер в Кишиневе" текст из стихотворения "Наполеон на Эльбе":

Один во тьме ночной над дикою скалой

Сидел Наполеон!

 

"Ну, любезный, высоко же взмостился Наполеон! На скале сидеть можно, но над скалою... Слишком странная фигура! ". Есть у него и другие несерьезные нападки на Пушкина. Пушкинист В.С. Листов тоже поддержал Раевского в его критике. И мне очень понравилось, как вы благородно защитили Пушкина, доказав, что все, что писал Пушкине в этом стихотворении, верно.

 

 АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Наблюдательный Виктор Семенович оценивает слова Раевского, как опытный литературовед. Я же, как журналист, могу засвидетельствовать обратное: точным является именно описание Пушкина, возможно, знавшего, что Наполеону, чтобы бежать с Эльбы, пришлось спускаться с почти отвесной скалы!

КОРР.:

- Но ведь Пушкин гораздо лучше Раевского и Листова знал, на каком уровне высоты находится его Наполеон. Известно, что слишком близкое сходство с жизнью убийственно для искусства и тем более для поэзии, а видеть мир статичным и непрерывным - это плод нехватки воображения.

Некоторые литературоведы и искусствоведы, похоже, рассматривают не живое искусство, не чувства и эмоции поэтов и художников, воплощенные в их творениях, а поступают подобно тому, как пушкинский Сальери препарировал свою музыку:

...Звуки умертвив,

Музыку я разъял как труп..,

 

 выполняя при этом работу не исследователей искусства, а обязанности водомеров, землемеров, скаломеров... Как говорится, "пусть критики и литературоведы расходятся во мнениях, - а великий художник всегда остается верен себе". 

Расскажите, пожалуйста, Алексей Михайлович, как итальянцы на Эльбе в наши дни чтят память о Наполеоне.

napoleon-20


АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Сейчас на этом тосканском острове особое оживление. Наполеон пробыл здесь с 3 мая 1814 г. по 6 марта 1815 г. - в эти месяцы пребывания Бонапарта на Эльбе отмечается 200-летие пленения французского императора в этом таинственном уединенном месте.

Здесь Наполеона и в наши дни почитают своим земляком. Национальный центр наполеоновских исследований Италии время от времени устраивают на Эльбе выставки во дворцах, отведенных великому полководцу: в бывшей зимней резиденции "Мулини" и на Вилле Сан Мартино, некогда принадлежавшей семейству уральских промышленников Демидовых.

На этих выставках представляют всё, что связано Наполеоном, даже его собственноручные указы об "улучшении благосостояния жителей острова Эльба". Бонапарт и здесь вел себя как истинный монарх и правитель, содержал двор и заботился о своих новых поданных.

Наполеон на Эльбе командовал мини-войском из 1000 солдат, ему был передан корабль L`Incostant. Император писал на Эльбе: "Меня станут осуждать за то, что я пережил свое падение. Это несправедливо. Я не вижу ничего великого в том, чтобы покончить с собой, как проигравший игрок. Надо иметь гораздо больше мужества, чтобы пережить незаслуженное несчастье".

В морском порту острова Эльбы устраивают традиционное костюмированное представление, рассказывающее о высадке императора на остров. Каждый год пятого мая в кафедральном соборе Порто-Феррайо служат заупокойную мессу по Наполеону, умершему в этот день в возрасте 52 лет.

С 1997 года каждый сентябрь в саду бывшего императорского дворца и в Домском соборе Порто-Феррайо проходит Международный фестиваль искусства "Эльба - музыкальный остров Европы" под художественным руководством великого альтиста Юрия Бешмета и с обязательным участием других российских музыкантов. На программе фестиваля, в виде эпиграфа, помещены на русском и в переводе на итальянский знакомые нам строки из юношеских пушкинских стихов:

Вечерняя заря в пучине догорала,

Над мрачной Эльбою носилась тишина...

Сегодня эту тишину нарушают прекрасные звуки музыки.

КОРР.:

- Какие все-таки сильные поэтические образы у Пушкина! Вот, например, в "Дон Гуане", он как волшебник мгновенно переносится в Испанию, в Мадрид, и дарит нам страстную испанку Лауру, тут же появляется Дон Гуан, ее бывший любовник и убивает Карлоса, которого застает у Лауры; вскоре возникает молодая вдовушка, доверчивая романтическая дона Анна, причем на кладбище; Дон Гуан тут как тут, "наш пострел везде поспел" и соблазняет Анну прямо у могильных плит покойника мужа. Даже каменное изваяние Командора не выдержало такого накала страстей и молниеносного хода событий. Статуя чудесным образом оживает... Блестяще! Гениально!

Как, вы, Алексей Михайлович, очень точно заметили в своей книге, к своей маленькой трагедии "Каменный гость" А.С. Пушкин поставил эпиграф на итальянском:

Leporello. O statua gentilissima
‎Del gran’ Commendatore!..
‎…Ah, Padronе!..

Don Giovanni

Пушкин присутствует в каждом своем произведении как Бог во Вселенной, он вездесущ и невидим. А вот Поэт уже в зачумленном английском город XVII века; сидит за одним столом со своими героями, пьет вино и слушает песню Мери.  И это Пушкин устами "почтенного председателя" просит Мери спеть песню:


Спой, Мери, нам уныло и протяжно,


Чтоб мы потом к веселью обратились...

 Это Пушкин слышит стук колес телеги, наполненной мертвыми телами, которой управляет негр. Он вместе со всеми за столом чувствует запах этих трупов, перемешанный с запахом вина и бедствием чумы...

Он дает и отбирает жизнь. Он знает, как действует обольститель, как убийца расправляется со своей жертвой. Он "читает" любые мысли на расстоянии. Вспомним "Сцены из Фауста", гениальные пушкинские строки, где Мефистофель угадывает мысли Фауста, соблазнившего Гретхен, и Мефистофель предлагает ему озвучить его мысли, вот они мысли Фауста, созданные великим Пушкиным:

 

Ты думал: агнец мой послушный!

Как жадно я тебя желал!

Как хитро в деве простодушной

Я грезы сердца возмущал! —

Любви невольной, бескорыстной

Невинно предалась она...

Что ж грудь моя теперь полна

Тоской и скукой ненавистной?..



На жертву прихоти моей

Гляжу, упившись наслажденьем,

С неодолимым отвращеньем: —

Так безрасчетный дуралей,

Вотще решась на злое дело,

Зарезав нищего в лесу,

Бранит ободранное тело; —

Так на продажную красу,

Насытясь ею торопливо,

Разврат косится боязливо...

Потом из этого всего

Одно ты вывел заключенье...

 "Сцены из Фауста" Пушкина составляют всего 3-4 страницы текста, но они, по моему мнению, стоят и даже превосходят огромную поэму Гёте "Фауст". Я не говорю, что не имеет смысла читать поэму гениального Гёте или смотреть удивительный фильм "Фауст" Александра Сокурова, но пушкинские страницы "Сцен из Фауста" могут нам заменить все мировые шедевры на тему "Фауст и Мефистофель". 


Ну, а представить уже созревшие, напоенные солнцем апельсины в Сицилии, отражение древних развалин в волнах Адриатики, вообразить, как Канова орудовал своим волшебным резцом, создавая непревзойденные по красоте, подобные живым, мраморные тела, увидеть как эротично "тень олив легла на воды", для Пушкина было так же естественно как дышать.

Следующий жребий, Алексей Михайлович, выпадает на двух великих музыкантов Моцарта и Сальери.

А ГЕНИЙ И ЗЛОДЕЙСТВО – ДВЕ ВЕЩИ НЕСОВМЕСТНЫЕ. НЕ ПРАВДА ЛЬ?


Нас мало избранных, счастливцев праздных,


 Пренебрегающих презренной пользой,


Единого прекрасного жрецов.

А.С. Пушкин

 

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- "Моцарт и Сальери" (1830) - жемчужина итальянского триптиха Пушкина, среди которых "Египетские ночи" и поэма "Анджело". Композитор Антонио Сальери - бесспорно, самый рельефный итальянский персонаж в драматургии Пушкина. Именно этот образ был выбран поэтом для разговора о принципиально важном для него творческом споре: о законах искусства и бытия, соотношения морали и высших принципов гармонии.

Вспомним, что первое авторское название пьесы - "Зависть". Нет сомнения, Пушкин был искренно убежден в том, что Сальери действительно отравил Моцарта. К любой клевете Пушкин относился с отвращением. В "Опровержении на критики" он пишет: "Обременять вымышленными ужасами исторические характеры и не мудрено и не великодушно. Клевета и в поэмах всегда казалось мне непохвальною". Эти слова он сказал в связи с образом гетмана Мазепы.

У Пушкина были доказательства этой версии отравления. В заметке о Сальери (1832) он писал: "В первое представление "Дон Жуана", в то время, когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист - все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы, в бешенстве, снедаемый завистью. Сальери умер 8 лет тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении - в отравлении великого Моцарта. Завистник, который мог освистать "Дон Жуана", мог отравить его творца".

О том же, с любопытной оговоркой, Пушкин рассказывал на придворном масленичном балу 6 марта 1834 года петербургскому приятелю и "римлянину", художнику Григорию Гагарину, который и записал этот разговор:

"Я спросил у Пушкина, почему он позволил себе заставить Сальери отравить Моцарта; он мне ответил, что Сальери освистал Моцарта, и что касается его, то он не видит никакой разницы между "освистать" и "отравить", но что, впрочем, он опирался на авторитет одной немецкой газеты того времени, в которой Моцарта заставляют умереть от яда Сальери".

Ремесленные представления об искусстве Пушкин тоже изложил словами итальянца, ставшими крылатыми:


...Звуки умертвив,

Музыку я разъял как труп. Поверил

Я алгебру гармонией...

При этом Пушкин ни на минуту не забывает, что Антонио Сальери - сын "Италии счастливой", служитель ее муз, вот почему именно им названы важные для самого поэта высокие имена из мира итальянской живописи и словесности:

 

Мне не смешно, когда маляр негодный
 Мне пачкает Мадонну Рафаэля,


Мне не смешно, когда фигляр презренный


Пародией бесчестит Алигьери.

mozart-i-salieri       

Моцарт и Сальери

КОРР.:

- "Моцарт и Сальери" настолько богатейшее произведение Пушкина, что в нем может быть множество трактовок, как в любой классике. Не удивительно, что по этой теме создано столько разных фильмов, спектаклей, опер.., но тем не менее тема гениальности и посредственности в каждом сценическом творении прочитывается всегда.

Да, вполне можно видеть основную мысль этого произведения в отравление Моцарта из-за зависти соперником Сальери. Но Пушкин дал имя этой трагедии именно "Моцарт и Сальери", и это очень важно. В отношении Сальери к Моцарту более сложная гамма чувств. Режиссеры умеют мыслить самостоятельно и больше чувствуют автора и литературу, чем литературоведы.

Хотим мы этого или не хотим, нравится нам это или нет, но "правят балом" в мире искусства поэты, писатели, режиссеры, композиторы, художники; а литературоведы, критики, искусствоведы лишь "собирают крохи с царского стола".

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- И вспомним, что говорит Моцарт, когда поднимает бокал вина, с подсыпанным ему Сальери ядом в трактире "Золотой лев". И название трактира совершенно не случайно, лев считается самым благородным зверем, а Пушкин назвал еще и "Золотой лев". Итак, в тот момент Моцарт произносит:

 

За твое Здоровье, друг,

за искренний союз,
 Связующий Моцарта и Сальери,


Двух сыновей гармонии.

        

"Искренний союз, связующий Моцарта и Сальери". На примере Моцарта и Сальери, двух сыновей гармонии можно увидеть два разных отношения к жизни и к искусству. И такие разные дары божественной гениальности для Моцарта и посредственного таланта для Сальери, но все равно таланта, а не бездарности.

Сальери задевает именно то, что Моцарта, этого гениального легкомысленного и праздного гуляку, Господь так легко и щедро наградил гениальными способностями. Он поражен, как мог Моцарт, идя к нему с этим великим произведением, остановиться у трактира и слушать уличного музыканта? Сальери говорит, что Моцарт недостоин сам себя и оценивает его сочинение самыми высшими похвалами:

 

Какая глубина!

Какая смелость и какая стройность!


Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь…


Сальери считает, что призван остановить Моцарта, который своим поведением никогда не поднимет искусство. Более того, Сальери считает, что живой Моцарт - угроза для искусства: «Как некий херувим он несколько занёс нам песен райских, чтоб, возмутив бескрылое желанье в нас, чадах праха, после улететь! Так улетай же! чем скорей, тем лучше».

 КОРР.:

- И он помогает Моцарту, так сказать, "улететь" в мир иной. Так видит эту трагическую историю Пушкин, это одна из возможных трактовок этой вечной темы "Моцарта и Сальери" - "двух сыновей гармонии". Посредственности и даже талантливые люди не могут выносить гениев. Легкость гениев, это легкое моцартовское отношение к жизни, легкость, с которой они творят свое искусство, возмущает посредственность.

 

 Алексей Букалов:

- Знаменитый кинорежиссер Милош Форман сделал в 1984 году великолепный фильм "Амадеус", снятый по мотивам одноименной пьесы Питера Шеффера под впечатлением от трагедии Пушкина "Моцарт и Сальери" и одноименной оперы Римского-Корсакова. Этот блестящий фильм завоевал 8 премий "Оскар", еще 32 награды и 13 номинаций.

Фильм начинается в сумасшедшем доме, куда уже после попытки самоубийства попадает старый, выживший из ума Сальери. Заканчивается фильм опять сценами в сумасшедшем доме, где Сальери горько шутит, что он - покровитель всех посредственностей и будет молиться за всех посредственностей в мире.

В фильме группа сумасшедших, очень колоритно показанная режиссером, символизирует борьбу несовершенных людей с беззаботным Создателем. Сальери приветствует сумасшедших пациентов, словно Римский папа говоря им: «Посредственности по всему миру, я прощаю вас, я прощаю вас, я прощаю вас, я прощаю вас всех…» Прощая их, он прощает и себя!

Фильм заканчивается очень сильной сценой, показанной крупным планом, на Сальери, с трудом закрывающем усталые глаза, ибо ему не даёт покоя память о раздражающем ребяческом легком смехе Моцарта, который заполняет заключительные секунды фильма на фоне звучащей музыки Моцарта.

Корр.:

- И все-таки, Алексей Михайлович, действительно ли стал жертвой отравления Моцарт в настоящей жизни, а не в искусстве?

Алексей Букалов:

- Невозможно дать точный ответ. Это останется тайной для всех. Но Италия защитила своего композитора, как могла. Итальянцы не раз пытались снять с него ужасные подозрения. Такая попытка была предпринята и на формальном юридическом уровне. Спустя 205 лет после предполагаемого преступления капельмейстер Венского императорского дворца и итальянский композитор Антонио Сальери был официально оправдан по делу об убийстве Врльфганга Амадея Моцарта "за отсутствием состава преступления".

Организаторами процесса стали Миланская консерватория имени Джузеппе Верди, Итальянская ассоциация судей и международный "Лайонз-клуб". Слушания проходили в главном зале Миланского Дворца Правосудия. Прокурор и адвокаты тоже были самые настоящие.

Главным свидетелем обвинения оказался... сам Сальери, который, как выясняется, и дал повод разговорам о своем злодействе. В 1825 году в самом конце своей жизни итальянский композитор признался личному секретарю Бетховена, что именно он, Сальери, отравил Моцарта, что впоследствии и послужило основой для многих, и не только пушкинских, литературных версий "злодейского умерщвления" гениального австрийского композитора. В последние годы у Сальери уже было помутнения рассудка, а в таких приступах помутнения он называл себя "убийцей Моцарта".

Причем вскоре Сальери испугался своего "признания", до самой смерти повторяя: "Во всем могу сознаться, но не убивал я Моцарта". Убивал он или не убивал, но слухи об этом преступлении поползли по всей Европе.

Однако при жизни Сальери был не менее известен, чем Моцарт. К тому же адвокаты Сальери заметили, что, если бы их подзащитный действительно страдал патологической ревностью, то мир не досчитался бы отнюдь не одного гения, ведь учениками Сальери были такие великие композиторы, как Бетховен, Шуберт, Лист. Сальери, друзьями которого были Бомарше и Глюк, действительно интриговал против Моцарта, но до убийства не опустился.

Сальери оставил после себя огромное музыкальное наследие. В канун 250-летнего юбилея на родине Сальери в гороке Леньяго, в окрестностях Вероны прошел первый в Истории фестиваль его имени. Улицы и площади были украшены его портретами и яркими плакатами, среди которых был и такой: "Сальери знаменит благодаря преступлению, которого он не совершал".

Впрочем, Пушкин воспринимал исторические события очень личностно, не только как часть всемирной драмы, но прежде всего как проявление человеческих страстей. Он был искренне убежден, что Сальери отравил Моцарта, так же как и в том, что Борис Годунов повинен в гибели царевича Дмитрия.

КОРР.:

- "Моцарт и Сальери" заканчивается такими трагическими и великими словами со знаками вопроса:

 

Но ужель он прав,


И я не гений?

Гений и злодейство


 Две вещи несовместные.

Неправда:А Бонаротти?

Или это сказка


Тупой, бессмысленной толпы - и не был


Убийцею создатель Ватикана?


Пушкин устами своего героя Сальери задает очень важный философский и нравственный вопрос? Был или не был убийцею Микельанджело Буонаротти? И может ли вообще гений быть убийцей?

Итак, Алексей Михайлович, вы импровизируете о следующем пушкинском образе, "создателе Ватикана" - Микеланджело.

 ...И НЕ БЫЛ УБИЙЦЕЮ СОЗДАТЕЛЬ ВАТИКАНА?


 АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:


- Пушкин устами Сальери воскрешает старую легенду, бытовавшую в Риме, о том, что великий Микеланджело якобы приказал убить натурщика, чтобы нагляднее запечатлеть в мраморе мертвое тело. "Сказка тупой бессмысленной толпы" о преступлении будто бы совершенном Микеланджело Буонаротти, одним из создателей Ватикана прочно укоренилась в историографии XVIII-XIV вв.

У ее истоков стоял по всей вероятности, заклятый недруг Микеланджело, известный писатель Возрождения Пьетро Аретино, автор "Комедии о придворных Нравах" (1534). Он знал, что в молодые годы Микеланджело имел доступ в старый флорентийский монастырь, куда привозили хоронить умерших бездомных бродяг со всей Тосканы. При монастыре существовало некое подобие анатомического театра, где скульпторам и художникам разрешалось расчленять трупы "для познания тайн строения человеческого тела". Микеланджело самозабвенно там работал и потом гордился, что "доподлинно знает каждую мышцу". Когда вскоре Микеланджело заказали изображение Распятия, Арентино пустил сплетню, что Буонаротти якобы "пригвоздил натурщика к кресту и следил за его конвульсиями"

Джорджо Вазари, описывая скульптуру "Пьета" Микеланджело, так говорит о фигуре мертвого Христа: "Никто и не представляет себе, как прекрасны члены, как искусно сделано тело, как на его наготе выделены мускулы, вены, жилы поверх костяка, и нет мертвеца, более сходственного с мертвецом".

А вот что сообщал Н.М Карамзин в хорошо известных Пушкину "Письмах русского путешественника" (1801):

"Показывая Микельанджелову картину Распятия Христова, рассказывают всегда, будто бы он, желая естественнее представить умирающего Спасителя, умертвил человека, который служил ему моделью; но анекдот сей совсем невероятен".

Многие писатели и поэты брали за основу сюжета о Микеланджело эту историю с убийством натурщика.

У французского поэта Ле-Миера, в сочинении "Живопись" сказано: "Часто повторялось, что для того, чтобы придать истины распятому, Микель Анджело заколол кинжалом натурщика на кресте... Никогда еще момент вдохновения, не мог быть моментом преступления, и даже я не могу поверить, что преступление и гений были совместны".

История о работе Микеланджело в монастырской мертвецкой была не раз описана. У Ирвинга Стоуна, например, в биографическом романе "Муки и радости" описана жуткая сцена в подвале флорентийской обители, он описал сцену как Микеланджело изъял сердце натурщика, предварительно воткнув и врезав в него нож. И он заканчивает это холодящее жестокое описание такими словами: "Но теперь Микеланджело в точности знал, в каком именно месте под ребрами бьется сердце".

Микеланджело, автор плафона Сикстинской капеллы, словно бы бросил вызов небу, творя свой мир и настаивая на богоподобности земных людей. Недаром один из наставников юности художника, поэт и мыслитель Пико делла Мирандола вложил в уста Савоафа, обращающегося к своему творению, Адаму, такие слова:

"Я создал тебя существом не небесным, но и не земным, чтобы ты сам себя сделал творцом и сам окончательно выковал свой образ". Кажется, что именно эти слова Бог бросает первому человеку на центральной росписи Сикстинского плафона.

Столь же сильное впечатление производят фигуры на алтарной фреске Микеланджело "Страшный суд". При взгляде на них вспоминается пушкинский Пророк, обнимающий своим крылатым вдохновением дали вселенной:

 

 

И внял я неба содрогание,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней розы прозябание.

        

Пушкина роднило с Микеланджело это удивительное проникновение в божественный замысел и их общее восхищение великой Дантовой Комедией. Именно образы Данте и его строение Вселенной подсказали Микеланджело пространственное и композиционное решение фрески "Страшный суд". Недаром Ромен Роллан назвал роспись Сикстинской капеллы "Геркулесовым подвигом Микеланджело".

Почетный титул "Создатель Ватикана" Пушкин присвоил Микеланджело вполне справедливо. Великий флорентиец не только спроектировал купол главной католической базилики - собора Святого Петра (за что денег не взял!), не только был его главным архитектором и принял участие в оформлении внутреннего убранства храма, - но в 26 лет стал автором установленной там скульптуры "Пьета" ("Оплакивание Христа"), а в более зрелом возрасте расписал сначала потолок Сикстинской капеллы, а потом создал и фреску "Страшный суд".

По соседству, в так называемой Павловской капелле (Capella Paolina), куда доступ ограничен, хранятся два последних шедевра Микеланджело - "Распятие Петра" (1542) и "Обращение Павла" (1550). Воистину, создатель Ватикана!

КОРР.:

- Таким образом, вопрос "был ли убийцей создатель Ватикана" остается открытым. В конце концов это остается только на совести самого художника и никто не знает правды.


Но писателям и поэтам, как это доказывает история литературы, идея убийства, умерщвления, отравления подходит больше. Таковы законы искусства. Бертольт Брехт утверждал, что искусство всегда устремляется туда, где скрыт какой-нибудь порок. Об этом нам говорят и величайшие мировые сюжеты. Только что приведенный вами пример из Ирвинга Стоуна еще раз подтверждает это правило.


Если бы Сальери не отравил Моцарта, пушкинская трагедия не состоялась бы, или была бы более бледной и не звучащей по-шекспировски. Если бы Раскольников не убил старушку, то не было бы и такого шедевра как "Преступление и наказание"; Если бы Л.Н. Толстой не положил Анну Каренину на рельсы под поезд, разве бы оно прозвучало так сильно? В романе того же автора "Воскресенье" не ткачиха-многостаночница, не трудолюбивая швея-подонщица стала героиней повествования, а обманутая, поначалу честная девушка, превратившаяся под магическим пером писателя в "жрицу любви". Сонечка Мармеладова Достоевского, подкармливая семью, подрабатывает на улице в кварталах "красных фонарей", а не работницей фарфоро-фаянсовой фабрики, уборщицей или сиделкой. Более того, Достоевский возводит ее в ранг святой мученицы, как может облагораживает и оправдывает ее. И мы верим ему, гений обладает огромной силой убеждения, поэтому книги, картины, литературные и поэтические образы живут своей самостоятельной жизнью.

И, наконец, у нашего славного В.В. Набокова, великого писателя, сильнейшего пушкиниста, именно Лолита, нимфетка, а не примерная гимназистка, отличница, заумная ботаничка, стала бессмертной главной героиней, а Гумберт прообразом классического педофила. Весь мир восхищаются "Лолитой" Набокова больше, чем всеми другими его произведениями. К счастью, художнику дозволено изображать все. Флобер сказал очень мудрые слова о том, что "нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо." Вот и все.

Пушкин знал, что делал, он и идущие за ним классики русской литературы, знали тайны и законы своего писательского искусства. И все вышеперечисленные великие русские классики и многие другие взяли свое начало, пустили свои корни из творений Пушкина. Его гений положил начало настоящей бессмертной русской литературе, которой восхищается весь мир.

Алексей Михайлович, сегодня, говоря о ярких образах Пушкина, связанных с Италией, у нас выпал жребий на один очень интереснейший образ...

Образ Папессы, единственной женщины в мире, которой удалось стать папой римским. Итак следующая импровизация А. Букалова о Папессе:

"UBI MEL, IBI APES - ГДЕ МЕД, ТАМ ПЧЕЛЫ"


 АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Начну со скандала. Один из лидеров движения итальянских гомосексуалистов, "архигей" Серджио Ло Джудиче, выступил недавно с предложением избрать следующим Папой Римским женщину. "Римско-католическая церковь давно нуждается в нежной женской руке", - заявил он. Это эпатажное заявление, но в связи с ним вспоминается один исторический курьез, вызвавший неподдельный интерес Пушкина. Речь идет о знаменитом и загадочном анекдоте, связанном со средневековыми интригами вокруг римского Святого Престола.

Раз этот сюжет привлек внимание поэта, проследим и мы за канвой событий. Предание гласит, что после смерти папы Льва IV в 855 году трон Святого Петра два года, пять месяцев и четыре дня занимала женщина, оставшаяся в народной памяти, как "Папесса Иоанна" (Джованна, Жанна, Анна, Агнесса Ланглуа).

Знатоки ватиканских интриг утверждают, что речь идет о реально существовавшем персонаже - прекрасной англичанке благородных кровей и высокого ума. Получив в лицее немецкого города Майнца хорошее образование, она решила его продолжить. И, переодевшись в мужское платье, бежала со своим соучеником, монахом из Фульды, сначала в Англию, потом в Афины, где посещала самые известные богословские и философские школы. Честолюбивый монах мечтал, набравшись знаний, поехать в Рим и стать кардиналом, а если судьбе будет угодно, то и папой римским. Но во время скитания по Европе юноша заболел и умер от лихорадки, а его спутница, оставаясь в мужском обличье, поклялась на могиле друга осуществить его дерзкую мечту. И отправилась в Рим.

Благодаря недюжинным способностям, ораторскому искусству и богатым знаниям ей удалось получить кафедру в греческой школе.

Вскоре слава о высокопросвещенном монахе распространилась по всему Риму. "Джованни Англико" так назвалась будущая папесса и стала своим человеком при папском дворе. Она успешно занималась не только церковными, но и государственными делами. В частности, руководила работами по строительству высоких каменных стен, которые до сих пор окружают Ватикан. В то время, когда ее возвели в сан кардинала, умирает папа Лев IV, и в его приемники не нашлось никого более достойного, чем Джованни. И вот наступил самый радостный момент в ее жизни, когда под звон колоколов конклав провозгласил ее главой римской церкви.

Но природа взяла свое. Молодая женщина, облаченная в папскую сутану, вступила в любовную связь со своим управляющим и неизбежно забеременела. Широкие одежды скрывали последствия любовных утех, и однажды, во время церемониального шествия между Коллизиям и Латеранской базиликой, "папесса Иоанна" неожиданно для всех разродилась и скончалась при родах. Согласно другой легенде, ее ребенка разъяренная толпа забила камнями. Убиенных якобы похоронили в церкви святого Климента.

Есть еще третья версия, по которой ребенок выжил, был отдан в монастырь, принял постриг и даже сделал церковную карьеру: стал епископом в городе Остия. В память об этой необыкновенной истории сердобольные люди поставили неподалеку от храма Сантиссими Кватро Коронати часовенку, а в ней - изображение прекрасной женщины, увенчанной папской тиарой, с ребенком на руках. Впоследствии Папа Сикст V велел убрать эту статую.

Но с того достопамятного дня римские понтифики тщательно обходили злосчастное место преступных родов, а все церковные процессии сворачивали на соседнюю улицу.

Говорят, именно после этого случая был введен обычай, по которому вновь избранного Папу усаживали в особое мраморное кресло с отверстием в сиденье и деликатно обследовали его на предмет принадлежности к сильному полу. Получив подтверждение от специального служки, проводящего осмотр будущего папы, участники конклава устраивали "овацию" от латинского слова "ovum" - яйцо. Этот обычай просуществовал до ХV века. А трон с дыркой много лет стоял в портике собора Сан Джованни ин Латерано и лишь сравнительно недавно был перенесен в Ватиканский музей.

В кафедральном соборе в Сиене (Тоскана) среди множества бюстов римских понтификов между Львом 4 и Бенедиктом 3 долгое время находилось изваяние папессы с надписью "Джованни VIII, женщина из Англии". Но в начале XVII века Папа Климент заменил его бюстом святого папы Захария.

История папессы на протяжении веков возбуждала писательскую фантазию. Известен такой факт, что 26 ноября 1831 года римский поэт Джузеппе Джоакино Белли, друг Н.В. Гоголя, прочитал на вилле княгини Зинаиды Волконской в Риме сонет о папессе Иоанне. Слышал ли его Гоголь в исполнении автора, неизвестно, но знаменательно, что вскоре к этой же теме обратился Пушкин.

pushkin 206

Портрет Пушкина русской художницы Натальи Царьковой

КОРР.:

- Расскажите, пожалуйста, Алексей Михайлович, немного об интереснейшем поэте Белли, ведь у него было несколько общих сюжетов с Пушкиным, не только о папессе. Ну, а чтобы наши читатели имели представление о его поэзии, вспомню, пожалуй, из Белли несколько строк из сонета "Самое большое счастье на свете":

 

Вобче для счастья человеку надо
Не так уж много, посуди сама:
Баклуши бить - хоть лето, хоть зима,
Нисколечко ни в чем не знать наклада,
Пить сколько влезет, лишь бы задарма,
С любой из потаскух, которых тьма,
Любиться всласть и не бояться ада,
Прелатом быть, быть кардиналом - глядь
И Папа ты, всем важным птицам птица,
На то и счастье, чтоб о нем мечтать.
Примеров сколько хочешь наберу,
Но что со счастьем матери сравнится
Быть принятой за дочкину сестру?

 

Или вот на тему политики: 

 

Пущай заместо Пап придут Нероны:
Ага, ты якобинец – не живи,
Хай тонут в ихней собственной крови,
Чтоб не сбивали с толку, пустозвоны.

 

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Это был интереснейший римский поэт, живший в одно время с Гоголем и Пушкиным. Поэт Джузеппе Джоакино Белли (1791-1863) был частым гостем в салоне княгини Зинаиды Волконской. Он вошел в историю итальянской литературы, как певец Рима, поэт-сатирик, владеющий сонетом комическим, сохранивший для последующих поколений сочный и колоритный римский диалект "романеско" в своих сонетах, ставших своеобразным лирическим и общественно-политическим дневником поэта. Его сонеты – картинки, взятые из обыкновенной жизни Рима. Всего Белли сочинил 2279 сонетов.

Гоголь открыл истинно народного поэта Белли, его необычную поэзию французскому критику и историку Шарлю Огюст Сент-Бёву и француз очень сожалел, что этот поэт остался совершенно неизвестным чужеземным путешественникам.

В письме к М.П. Балабиной Гоголь восторгался новым знакомым: "Вам верно не случалось читать сонетов нынешнего римского поэта Белли (Belli), которые впрочем, нужно слышать, когда он сам читает. В них, в этих сонетах столько соли и столько остроты, совершенно неожиданной, и так верно отражается в них жизнь нынешних транстеверян, что вы будете смеяться... Они написаны in Lingua romanesca..."

Герои его стихов простые жители одного римского района Трастевере, на западном берегу Тибра. Они спорят, бранятся, обсуждают соседей, родню, правительство, самого папу. Это живые, обыкновенные люди. Своей обыкновенностью интересные. Переводит Белли на русский Евгений Солонович.

Пушкин и Белли никогда не встречались, но их творческая фантазия пересекалась. Так произошло с сонетами Белли о папессе Иоанне, этот авантюрный сюжет тоже обдумывал Пушкин. Интересно, что это не единственное "странное сближение" в творчестве поэтов: почти одновременно с выходом (за 4 тысячи верст от берегов Тибра) пушкинского "Медного всадника" Белли опубликовал поэму с точно таким же названием, посвященную конной статуе императора Марка Аврелия на Капитолийском холме.

Строго говоря, поэма Белли называется "Il Cavaliere di bronzo" ("Бронзовый всадник"), но ведь и конная статуя Петра на берегу Невы отлита из бронзы, а не из чистой меди. В итальянских переводах пушкинская петербургская повесть по традиции неизменно называется, как у Белли "Il Cavaliere di bronzo".

Памятник императору-философу Марку Аврелию, единственная конная статуя, сохранившаяся в мире с античных времен и установленная Микеланджело на Капиталийском холме, играет столь же "градообразующую" роль в Риме, как и монумент Фальконе в Петербурге.

Адам Мицкевич подметил существенное отличие, сравнивая этих двух венценосных всадников, одетых по одной и той же древнеримской моде:

 


Тут скакуну в весельи шпору дал
Венчанный крутодержец в римской тоге,
И вихрем конь взлетел на пьедестал,
И вспрянул ввысь, над бездной вскинув ноги.
Нет, Марк Аврелий в Риме не таков.
Народа друг, любимец легионов...
И цезарь едет медленно вперед,
Чтоб одарить улыбкой весь народ.
Скакун коситься огненным зрачком
На гордый Рим, ликующий кругом...

КОРР.:

- Если Белли написал поэму о папессе Иоанне, то что хотел Пушкин написать на эту тему?

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- В какой-то степени тема папессы имеет опосредованное отношение к "Сказке о рыбаке и рыбке". В Болдинскую осень 1833 года Пушкин пишет "Сказку о рыбаке и рыбке". В ее первоначальной редакции была сцена, в которой старуха пожелала стать "Римскою папой". (Эти строки впервые разобрал С.М. Бонди в 1929 году. В сохранившемся черновом варианте старуха заявляет:

 

... Не хочу быть вольною царицей
А хочу быть Римскою папой...

 Ну и дальше старик пошел опять к морю кликать золотую рыбку и она сказала:

 

  

Добро, будет она Римскою папой.
Воротился старик к старухе
Перед ни монастырь латинский
На стенах латинские монахи
поют латынскую обедню
Перед ним вавилонская башня
На самой на верхней на макушке
Сидит его старая старуха
На старухе сарочинская шапка
на шапке венец латынский...

 

 Тут старик со старухой ведет диалог, и старуха говорит ему:

...Совсем душенька моя недовольна
Не хочу я быть Римскою папой
А хочу быть владычицей морскою....

 

Тема папессы возникает у Пушкина еще раз - на страницах записной книжки, в карандашном наброске, сделанном по-французски в начале 1834 года. На сей раз сюжет связан с легендой о женщине-папе. Пушкин предполагает написать пьесу в трех актах и составляет ее примерный план. Но вопреки всем известным источникам он переносит действие между XV и XVI веками, во времена Священной Инквизиции, придавая тем самым этой истории еще более трагический оттенок.

Главная героиня - Иоанна, "дочь честного ремесленника, который дивится ее учености". В плане упомянуты ее "страсть к знаниям", визит ученого ("демона знаний"), "честолюбие", бегство "из дому, чтобы отправиться в Англию (?) учиться в университете".

Иоанна учиться "в университете под именем Иоанна Майнского. Она сближается с молодым испанским дворянином. Любовь, ревность, дуэль... Вот уж поистине пушкинская триада! Иоанна защищает диссертацию и становится доктором. Иоанна - настоятель монастыря; она вводит строгий устав. Монахи жалуются". Пушкин подчеркивает (как это сделал Боккаччо в своей новелле) "небывалое высокомерие" будущей папессы.

Второе действие: "Иоанна в Риме, кардиналом, Папа умирает - ее делают папой. Иоанна начинает скучать". И в третьем действии - драматическая развязка: "Приезжает испанский посланник, ее товарищ в годы ученья. Они узнают друг друга. Она грозит ему инквизицией, а он ей разоблачением. Он пробирается к ней, она становится его любовницей. Она рожает между Коллизеем и монастырем. Дьявол уносит ее".

Так Пушкин задумал рассказать историю папессы. Конспект драмы датируется 1834-1835 годами. В конце плана Пушкин сделал приписку: "Если это драма, она слишком будет напоминать "Фауста" - лучше сделать из нее поэму в стиле "Кристабель", или же в октавах".

Дьявольский персонаж ("демон знаний") позволяет говорить об определенной сюжетной перекличке с "Фаустом". Жаль, что замысел еще одной пушкинской "маленькой трагедии" остался не осуществленным. Наверняка это было бы захватывающее чтение, в лучших традициях мировой авантюрной литературы: любовь, ревность, дуэль, папский престол, смерть...

Многие европейские и мировые писатели и поэты прославили образ папессы Иоанны, среди итальянских Боккаччо и Петрарка. Русский поэт Василий Капнист в 1810 году посвятил папессе эпиграмму:


Чем черт не шутит? Дама там
По райским золотым ключам
К святым отцам
Причлася...


Пушкин, разумеется, был знаком с эпиграммой, как и с рядом других литературных произведений на эту интересовавшую его тему.

История папессы Иоанны настолько привлекательна, что список произведений: рассказов, пьес, романов, поэм, трагедий, статей на эту тему, написанных в самое разное время и в самых разных странах можно перечислять долго. В средние века служители церкви и многие авторы, писавшие об этом невероятном случае, выставляли ее в своих произведениях "развратной женщиной и ведьмой", "римской блудницей", а протопоп Аввакум заклинал православных: "Трижды воспевающие, со ангелы славим Бога, а не четырежды, по римской бляди".

В России, например, к 200-летнему юбилею Пушкина новый петербургский театр "Буфф" показал премьеру мюзикла "Искушение Жанны", сюжет которого основывается именно на неосуществленном замысле Александра Сергеевича. Режиссер и драматург спектакля - Исаак Штокбант, композитор - Владимир Успенский. Постановщики так пояснили свою идею:
"Мы не претендуем на историческую достоверность этого сюжета, и, разумеется, не ассоциируем свой спектакль с творчеством великого поэта. Но нам показалась очень близкой для сегодняшнего дня тема всепобеждающего женского начала, несущего любовь и продолжающего род человеческий".

На одном из недавних показов моделей одежды в Риме восхищение публики привлекло великолепное женское платье, голову красавицы манекенщицы венчала высокая белая шапка, похожая на папскую тиару. Помните, в пушкинской сказке: "На шапке венец латинский..." Эта модель именовалась как "Папесса". Культ таинственной средневековой героини продолжается и в наше время.

Сказочный сюжет о девушке, сумевшей благодаря необыкновенным талантам взойти на папский трон, не мог не появиться. Задумывая пьесу о папессе, Пушкин руководствовался своей поэтической интуицией. Ибо все, что остается в памяти людей, живет в реальности.

И сказка, которую не забывают уже столько веков, хранит, может быть, не меньше правды, чем все архивы вместе взятые. Вот почему удивительная история Иоанны не могла не привлечь внимание Пушкина. Жители Вечного города давно считают ее своей знатной соотечественницей. И наш Пушкин поддался обаянию загадочной линии судьбы папессы. "Сказка ложь, да в ней намек".

КОРР.:

- Мистификация! Следующий жребий пал на "Мистификацию". Пожалуй, Алексей Михайлович, это будет нашей следующей темой для импровизации.

HABEAS CORPUS - "ДОЛЖЕН ИМЕТЬ С СОБОЙ ТЕЛО"

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Друзья, современники и потомки Пушкина, зная страстную мечту поэта путешествовать и желание побывать везде, создавали различные мистификации книг и картин, с помощью которых переносили Пушкина в желаемое им место. Кстати, все творческие люди в большей или меньшей степени одарены этой способностью к мистификации, богатым воображением, благодаря чему они могут создавать новые миры.

В 1989 году была опубликована в Париже забавная книжка-мистификация "Пушкин за границей", и Андрей Битов написал текст к выразительным рисункам Резо Габриадзе. В этой книге иронически напоминается, что Пушкин - "не только первый наш поэт, но и первый прозаик, историк, гражданин, профессионал, издатель, лицеист, лингвист, спортсмен, любовник, друг... и первый наш невыездной...."

И как он от этого страдал... Завершаются размышления Битова предположением: "Что было бы, если бы... Если бы Пушкин увидел Париж и Рим, Лондон и Вену... Что было бы, если бы они увидели его?"

А вот молодой русский художник Г.Г. Гагарин, сын российского посланника в Риме, своей фантазией "привез" Пушкина в Италию. На написанной им в 1836 году картине "Русский Рим" поэт был изображен в Вечном городе в кругу друзей - художников, писателей, путешественников. Вполне возможно, что Гагарин, выполняя картину, действительно готовился к реальному приезду Пушкина. Эту версию высказала мне профессор Ванда Гаспирович, бывший преподаватель римского университета "Ла Сапьенца".

Мне этот факт показался очень символичным. Пушкин стремился не только в "Мекку" своего поэтического воображения, но в конкретный круг близких и любимых людей. В самом деле, достаточно посмотреть "Летопись жизни и творчества Александра Сергеевича Пушкина", М. Цявловского и Н. Тарховой, чтобы почувствовать эту непрерывную связь.

В Италии живут постоянно или наездами, многие художники, писатели, музыканты, аристократы пушкинского круга: Бутурлины, Барятинские, Демидовы, Голицыны, Мещерские, Нарышкины, Муравьевы, Мусины-Пушкины, близкие друзья и хорошие знакомые: Александра Смирнова-Россет, Степан Шевырев, Михаил Вильегорский, Сергей Соболевский и многие другие...

В Риме и во Флоренции, а потом и на юге появляются русские виллы, Шереметевы, Оболенские, Олсуфьевы заводят дачи на лигурийской "цветочной Ривьере" в Сан-Ремо. Между Римом, Москвой и Петербургом происходит постоянный обмен новостями, идеями:

"26 вашего, т.е. 7 июня здешнего я собственными руками испек весьма изрядно пирог с грибами и съел с Шевырёвым (не считая питейного) в честь А.С. Пушкина, вышедшего в оный день на белый свет". (С.А Соболевский из Флоренции В.Ф.Одоевскому в Петербург, 1829).

"Что поделывает наш Пушкин? Милый князь, подпишите меня на Вашу, Дельвига, Пушкина "Литературную газету" (З.Я. Волконская - П.А Вяземскому, из Рима, 4 марта 1830).

Пушкин гуляет с друзьями в апреле на новоселье у М.П. Погодина и сочиняет письмо С. Шевырёву, который живет в Риме в качестве воспитателя сына З.А. Волконской: "Примите мой сердечный привет, любезный Степан Петрович; мы жители прозаической Москвы, осмеливаемся писать к Вам, в поэтический Рим, надеясь на дружбу Вашу. Возвратитесь обогащенные воспоминаниями, новым знанием, вдохновениями, возвратитесь и оживите нашу дремлющую северную литературу". В ответ из Рима Шевырев 2(14) июля шлет свое "Послание к А.С. Пушкину".

В марте 1825 года И.Д. Якушкин пишет из Смоленской губернии в Рим П.Я. Чаадаеву: "Пушкин живет у отца в деревне; я недавно читал его новую поэму "Гаврилиада", мне кажется, она самое порядочное произведение из всех его эпических творений, и очень жаль, что в святотатсвенно-похабном роде".

В феврале 1829 года С.А. Соболевский пишет из Флоренции И.В Киреевскому: "Прошу тебя написать мне больше о Пушкине, - как и когда приехал, где и как жил, в кого влюбляется, когда едет... Желаю иметь список, взятых Пушкиным книг... Скажи Пушкину, что пришлю ему 200 бутылок Aleatico... О, Пушкин, Пушкин, пиши мне! Я тебя здесь хвалю, величаю: не то напечатаю свой перевод тебя, - и горе, горе посрамленному!"

В ноябре тот же Соболевский посылает Шевырёву из Турина в Рим копию стихотворения Пушкина "Мадона", как свое, через день пишет:

"А ты, ротозей, и поверил, что стихи мои?"

В Рим летят стихи Пушкина "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина". Шевырев не без иронии комментирует: "А славные стишки Ал. Серг. навалял! Каково же? Первый голос политики у нас выражается стихами..."
Все эти письма и еще многие другие говорят о том, что Пушкина ждали в в Италии и он сам лелеял такие планы, в мыслях друзей, в письмах, в творчестве и в мистификациях его друзей поэтов, художников...

Очень интересна в этом отношении картина Александра Мясоедова "Карнавал в Риме" (1839). По центральной улице Вечного города Via del Corso движется нарядная и веселая толпа. Сзади виден "военный музыки оркестр". Изо всех окон глазеют любопытные, а с одного из балконов за праздником наблюдает группа богатых иностранцев. Тот, что на первом плане, молодой и красивый, картинно бросает цветок римлянке в толпе. Имейте в виду, что это не "картинка с выставки", а официальный документ: художнику Мясоедову, за неимением еще фотографа в штате, интендантским управлением императорского двора было поручено зафиксировать пребывание в Италии (инкогнито, разумеется) наследника российского престола великого князя Александра Николаевича, будущего "царя освободителя" Александра II. Вот и свита его рядом, всех не знаю, но Василий Андреевич Жуковский, наставник царевича, виден хорошо.

Но самым дерзким решением Мясоедова (если учесть, что картина заказная) было изображение нескольких фигур на балконе выше княжеского: там стоит и лорнирует толпу Николай Васильевич Гоголь, рядом с ним - в шляпе - княгиня Зинаида Волконская! На этом итальянском виде и на многих других так легко представить легкую стремительную фигуру Пушкина, столь же естественно пересекающего Корсо, как Невский проспект на знаменитой "панораме" Василия Садовникова.

Эта картина Мясоедова, участвовавшая вместе с другими картинами русских художников на выставке "Путешествие в Италию" (Итальянские виды а русской живописи XIX века), в Центральном выставочном зале (Palazzo ґd Esposizione), произвела такое же чувство и у итальянских посетителей этой выставки, также ощутивших в них невидимое присутствие поэта. Не случайно рецензия на выставку в газете "Корьере делла сера" была шутливо озаглавлена "Пушкинские племяннички".

КОРР.:

- Здесь я вспомнила один любопытный эпизод из вашей книги, напоминающий о том, что шекспировская тема вражды семейств Монтекки и Капулетти или отдельных личностей всегда имеет продолжение в истории и в последующих поколениях. И среди двух враждующих сторон всегда найдутся двое, с одной и другой стороны, дерзнувшие влюбиться в друг друга.

Так произошло и с потомками Пушкина и семейством Романовых. Вы сообщаете о том, что недавно в Россию возвратилась драгоценная реликвия: диадема, которую великий князь Михаил Михайлович Романов, внук императора Николая I, преподнес своей невесте графине Софье Меренберг, внучке Пушкина. Их брак, заключенный в 1891 году в итальянском курорте Сан-Ремо, был признан Романовыми "неравнородным", в связи с чем великий князь был исключен со службы. Молодожены перебрались в Англию, где королева Виктория пожаловала им титул графов де Торби.

Алексей Михайлович, следующий жребий: "Итальянцы читают Пушкина". Итак, заключительные аккорды великолепной импровизации А.М Букалова:

"НЕ ПРОДАЕТСЯ ВДОХНОВЕНЬЕ, НО МОЖНО РУКОПИСЬ ПРОДАТЬ"...


 

... Лорд Байрон был того же мненья;
Жуковский тоже говорил;
Но свет узнал и раскупил
Их сладкозвучные творенья.

А.С. Пушкин, "Разговор книгопродавца с поэтом"

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Более чем за полтора века практически всё творческое наследие Пушкина стало достоянием итальянских читателей. Выходили отдельные тома, собрания сочинений, книги прозы, сказки, стихотворные сборники. И сегодня итальянская пушкинская полка стала поистине необозримой. Последуем же совету Кузьмы Пруткова и не будем стремиться "объять необъятное".

"Евгения Онегина", самое сложное для перевода на иностранный язык произведение Пушкина, перевел на итальянский Этторе Ло Гатто, поэт, писатель, искусствовед, профессор, известный руссист, сохранивший любовь к России, русский литературе и особенно к Пушкину на всю жизнь. Уже в 13-летнем возрасте он неожиданно для всех написал (и опубликова в Ливорно) "географический" роман в нескольких частях "I misteri della Siberia" ("Тайны Сибири"), записки о вымышленном путешествии в Россию. Оказалось, что это любовь на всю жизнь.

Список пушкинских работ Ло Гатто занимает не одну страницу, он первым в Италии выпускал журнал "Russia". создал и возглавил университетскую кафедру русской литературы и воспитал несколько поколенийй итальянских славистов. Мне довелось лишь раз встретиться с проф. Ло Гатто, в то время уже всем почитаемым "патриархом" в декабре 1977 года в Риме, на конференции в Академии дельи Линчеи. "

Именно в двадцатые годы, - пишет Ло Гатто в своих мемуарных записках о своей поездке в Прагу, - во мне созрело страстное увлечение Пушкиным, из которого я отважился уже перевести в прозе "Евгения Онегина". То, что для русских эмигрантов Пушкин является символом неразрывности их связи с родиной, то, что они часто собирались во имя Пушкина и печатали о нем статьи и книги, воодушевило меня на углубленное изучение "моего" Пушкина, и в 1937 году, в столетнюю годовщину его смерти, я опубликовал перевод того же "романа в стихах", - в стихах же".

КОРР.:

- А что из "потаенного Пушкина" печаталось в Италии?

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Мне бы хотелось отметить прекрасные публикации пушкинских сказок, традиция которых была заложена крупнейшим русистом Анджело Мария Риппелино и ныне продолжена Чезаре Де Микелисом. Его сборник, выпущенный (в основанной Витторио Страдой серии русской классики "Березки") в венецианском издательстве "Марсилио", отличается редкой полнотой даже по сравнению с нашими отечественными изданиями. Параллельно с итальянским переводом дается русский текст. Кроме пяти самых известных сказок Пушкина, которые мы все хорошо знаем, туда включена и такая "полузапрещенная" на родине, как "Царь Никита и сорок его дочерей".

В книге посещена статья де Микелиса , переводчика и составителя, иронично озаглавленная "История петуха и его дочерей". Заметим, что это первая публикация "Царя Никиты" в Италии и третья в Европе, после лондонского сборника "Русская потаенная сказка" (1861), и пражского издания 1928 года.

В том же 1990 году и в том же издательстве и тем же Микелисом предпринята еще одна смелая попытка познакомить соотечественников с "потаенным " Пушкиным: он выпускает балладу "Тень Баркова", в своем комментированном переводе и с русским параллельным текстом.

Известна в Италии и так называемая парапушкинистика. В 1991 году в римском издательстве "Лукарини" вышли "Тайные записки А. Пушкина 1836-1837 годов", подготовленные Михаилом Армалинским. Автором этого "эротического дневника" уверенно обозначен Aleksandr S. Puskin. Большой интерес для историков литературы и русско-итальянских культурных связей представляют архивные публикации разных лет.

Здесь нужно учесть то, что Пушкина очень сложно переводить на иностранные языки, сложнее, чем какого-то другого поэта. Корней Иванович Чуковский описывает один такой перевод:

"Я вспоминаю пятистишье Пушкина, переведенное на немецкий язык и с немецкого обратно на русский:

 


Был Кочубей богат и горд
Его поля обширны были,
И очень много конских морд,
Мехов, сатина первый сорт
Его потребностям служили".

 

Вообще в связи с переводами существует много забавных историй. Сам Пушкин был великолепным переводчиком и очень ответственно относился к своим переводческим занятиям и по праву считается основателем этого вида литературной деятельности в России (и этого тоже!), хотя у него были именитые предшественники. "Переводчик от творца только именем розниться ", - вот недостижимый идеал перевода, предложенный Василием Тредиаковским еще в середине XVIII века. Пушкин утверждал, что "подстрочный перевод никогда не может быть верен".

КОРР.:

- Алексей Михайлович, но ведь мало тех, кто читают Пушкина на русском языке и немногие читают его на итальянском?..

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Как сам Пушкин учил "звуки италийские" из кресел одесского, петербургского и московского оперных театров, так и жители Италии чаще всего познают содержание пушкинских творений, слушая знаменитые русские оперы на его сюжеты. Истинно итальянский способ приобщения к искусству, к поэзии и литературе - через музыку и бельканто. Сам по себе этот метод не назовешь удачным. Язвительный В. Набоков в эссе "Пушкин или Правда и правдоподобие" едко заметил:

"Бесполезно повторять, что создатели либретто, эти зловещие личности, доверившие "Евгения Онегина" или "Пиковую даму" посредственной музыке Чайковского, преступным образом уродуют пушкинский текст: я говорю преступным, потому что это как раз тот случай, когда закон должен был бы вмешаться; раз он запрещает человеку клеветать на своего ближнего, то как можно оставлять на свободе первого встречного, который бросается на творение гения, чтобы его обокрасть и добавить свое - с такой щедростью, что становится трудно представить себе что-либо более глупее, чем постановку "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы" на сцене".

КОРР.:

- Но суть либретто совсем не в том, чтобы раскрывать литературные достоинства основного творения. Хорошо написанное либретто не только не искажает суть пушкинских и других литературных произведений, но прежде всего передает дух этого произведения через оперное пение и балет. Опера и балет - абсолютно самостоятельные виды искусства, как и все другие, имеют право на жизнь, при этом используя великие литературные источники. Так что это вполне приемлемое, хотя и не идеальное знакомство итальянцев с Пушкиным и другой русской классикой.

И причем здесь Чайковский? Петр Ильич - признанный гений и если он не нравится Набокову, то это его личные проблемы. Эти гении так и хотят "ужалить" друг друга. Известно, например, что Набоков на нюх не приносил Достоевского, а Толстой не считал Шекспира даже за писателя, не то, что за гения, а кто-то из великих художников, называл творения великого Рубенса "грудой мяса". Таких примеров "доброжелательности и приятия" гениями друг друга можно привести множество.

Мережковский, русский римлянин, которому вы в своей книге тоже выделили определенное место, в своем романе «Антихрист. Петр и Алексей» беспощадно ругает некоторые произведения Рубенса и Тициана, называя их "ублюдочными", а тела олимпийских богов и богинь "грудами голого тела", "свиными тушами", а весь Олимп богов "скотоподобным". Вот и поверь после таких высказываний, что "гений и злодейство - две вещи несовместные".

Алексей Михайлович, и наконец созрел вопрос: итальянские пушкинисты сделали какое-нибудь выдающееся открытие в области пушкинистики?

"ACTA EST FABULA!! - "ПЬЕСА СЫГРАНА!"

 

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Знаете, есть такой анекдот:

- Василий Иванович, а ты армией мог бы командовать?
- Мог бы. А фронтом? - И фронтом мог бы.
- Ну а в мировом масштабе смог бы?
- Нет, Петька, не смог бы.
- Почему, Василий Иванович?
- Да языков я их не знаю!

Я это к тому, что у итальянских пушкинистов гораздо более возможностей узнать что-то интересное и новое о Пушкине из иностранных архивов и владение языками помогает в этом деле. Есть одно блестящее открытие... Особое место в современной пушкинистике завоевала Серена Витале, профессор университета города Павии, Венецианского университета и Восточного института при университете Неаполя, автор многих работ по истории русской литературы.

Огромной творческой удачей Сирены Витале стала ее книга "Пуговица Пушкина" (миланское издательство "Адельфи", 1995), посвященная последнему году жизни поэта и его дуэльному поединку. Витале вдохнула новую жизнь в столь уже древнюю 150-летнюю пушкинистику. Она ввела в научный оборот большое количество новых документов.

Серена Витале - уроженка Неаполя, но многие годы работает и преподает на севере Италии. К счастью, она не только исследует русскую словесность, но и бесспорно обладает ярким писательским талантом и "нюхом" первооткрывателя. Она неоднократно была в России и исследовала русскую и советскую литературу XX века, познакомив итальянцев с изданиями таких русских писателей и поэтов, как Лесков, Мандельштам, Цветаева, Набоков... Но ее главные интересы связаны с пушкиноведением.

Витале искренне считает, что итальянцы - в долгу перед Пушкиным. В канун 200-летнего юбилея поэта она написала в одной из центральных римских газет: "Италия поистине не ответила Пушкину взаимностью в той огромной любви, которую он к ней испытывал - в мечтах, в желаниях. Но в Милане мои знакомые - врач, физик и экономист, - взялись изучать русский язык только для того, чтобы читать Пушкина в подлиннике. Один из них даже начал переводить некоторые стихотворения на язык "Петрарки и любви". Со своей стороны я посоветовала ему чаще слушать Россини и каждый вечер читать по несколько страниц замечательно подстрочного перевода "Евгения Онегина", который Владимир Набоков подарил английским читателям".

Благодаря многолетней дружбе с Дмитрием Владимировичем Набоковым, сыном писателя, Серена Витале имела доступ к обширному набоковскому архиву и его пушкинским бумагам. Более того, ей удалось найти и завоевать расположение прямых потомков Дантеса-Геккерна, у которого хранился целый чемодан неизданной переписки между Жоржем Шарлем Дантесом и голландским посланником в Петербурге Якобом ван Геккереном-Беверваардом, относящейся к 1835-1837 годам.

В книге Витале опубликовано 24 письма Дантеса и одна его записка к сестре Натальи Николаевны - Екатерине. Подлинное сокровище, потому что содержание писем проливало свет не только на взаимоотношения барона Геккерена со своим приемным сыном, но и на всю историю дуэли Пушкина на Черной речке.

КОРР.:

- Представляю, Алексей Михайлович, каково было пушкинистам слышать о такой новости!..

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- Когда сообщения о находке Витале достигли берегов Невы и Москвы-реки, послышался зубовный скрежет зависти и недоверия российских пушкинистов. И напрасно: Серена Витале не только владеет русским, французским, немецким и английским языками, необходимыми для такого исследования, но она еще и знала, что и где искать.

"Моя исследовательская работа продолжалась в архивах половины Европы, где мне помогали частные лица", - свидетельствует С. Витале. Судьба подставила, конечно, ей свое плечо в этих поисках, без фортуны тут не обойтись. Но и результат феноменальный: сейчас уже невозможно себе представить подлинную картину петербургского общества тридцатых годов XIX века без находок Витале.

Среди обнаруженных и расшифрованных Сереной Витале писем есть и такие, которые по-новому показывают отношения Дантеса с Натальей Николаевной Пушкиной. Вот отрывок одного из них: Дантес - Геккерену (подлинник по-французски):

"Верю, что были мужчины, терявшие из-за нее голову, она для этого достаточно прелестна, но чтобы она их слушала, нет! Она же никого не любила больше, чем меня, а последнее время было предостаточно случаев, когда она могла бы мне отдать всё, - и что же, мой дорогой друг, - ничего! Никогда в жизни! Она была много сильней меня, больше 20 раз просила она пожалеть ее детей, ее будущность".

Автор "Пуговицы Пушкина" понимая всю глубину трагедии Пушкинской судьбы, старается внести свою лепту в распутывание ее клубка. "Россия - единственная в мире страна, которая не перестает скорбеть по своим поэтам, - с некоторым удивлением замечает Серена Витале. - Только в России убийце Пушкина могла выпасть судьба стать предметом самой искренней и до сих пор вибрирующей в воздухе ненависти..."

Принципиально важно на мой взгляд, что история последней дуэли Пушкина рассказана иностранным автором. Ибо, как справедливо подметил американский исследователь, "в генезисе о мифе Пушкина не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что его убил иностранец. Лермонтов называет Дантеса беглецом, приехавшим в Россию "на ловлю счастья и чинов".
Серена Витале не только образованная, но еще дерзкая женщина. Она рискнула коснуться таких тонких струн в жизни поэта, до которых страшно и больно дотрагиваться. И посмотрела на дуэльную историю из своего прекрасного далека, что и придало ей смелости и раскованности. На Руси до сих пор попытки разобраться в семейной коллизии Пушкина вызывают вопли негодования.

Впрочем, об этом давно и хорошо сказал Борис Пастернак: "Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щеголеве и на позднейшем пушкиноведении, и все было бы в порядке. Он дожил бы до наших дней присочинил бы несколько продолжений к Онегину и написал бы пять "Полтав" вместо одной. А мне всегда казалось, что я перестал бы понимать Пушкина, если бы допустил, что он нуждается в нашем понимании больше, чем в Наталье Николаевне".

Хотя немного странно, конечно, что последняя точка в расследовании дуэльной истории Пушкина поставлена именно в Италии. Нам же следует быть благодарными итальянской исследовательнице за ее вдохновенный труд и посмеяться над тем, что своего черного пушистого кота она назвала скандально-громким именем Дантес.

pushkin 20

Африканская маска из коллекции А. Букалова

 

 

КОРР.:

- Почему "Пуговица Пушкина"? Очень неожиданное название, я бы сказала, женское!..

АЛЕКСЕЙ БУКАЛОВ:

- В одной из глав этой книги приводится воспоминание современника, не раз замечавшего, что на бекеше поэта не хватает пуговицы. Иногда какая-то маленькая деталь вызывает гораздо более живые чувств, чем многостраничный исследовательский труд. Серена Витале - блестящий автор и выбрала именно такое название. В сентябре 1996 года "Пуговица Пушкина" была удостоена престижной литературной премии итальянского "Пен-клуба".

Дух Пушкина присутствует и во Франции.

... В 1997 году, под теплым летним дождиком, мы с женой добрались, наконец, до маленького тихого кладбища в эльзасском городе Сульц, на юго-востоке Франции. Чуть покосившиеся могильные камни охраняют там последний сон некогда многочисленной семье Геккерен-Дантесов. Положив гвоздики к плите с надписью "Екатерина Гончарова-Дантес", мы поспешили в местный краеведческий музей, где два этажа выделены под экспозицию, посвященную уроженцу Сульца, ставшему там даже мэром, барону Жоржу Дантесу и, в частности, его поединку с Пушкиным. В одной из витрин - брошюры, книги, среди них - только что изданный по-французски труд Серены Витале.

На стенах - гравюры, акварельные портреты, фотографии, на полках - фаянс, в углу - голландская печь с изразцами - подарок приемного отца, бывшего посланника в Петербурге Якоба Ван Гнккерена. А напротив окна неожиданный экспонат, некогда принадлежавший хозяину дома: мишень для стрельбы в виде плоской деревянной фигуры безликого мужчины во фраке и цилиндре. А по центру яркие белые и черные круги для прицеливания - они проходят через живот, грудь, висок...

Я хочу завершить краткий обзор моей книги "Берег дальный" словами известного итальянского переводчика Пьетро Зветеремич, первого познакомившего Италию и весь мир с "Доктором Живаго" Бориса Пастернака. Он писал о Пушкине в большой статье в миланском еженедельнике "Эуропео": "С ним русская литература вошла в мир, как сама Россия вошла с императрицей Екатериной Второй в число великих держав. То европейское сияние, которое как и русское, исходит от Пушкина, было спроецировано, как лазером, в Европу, от Гоголя до Достоевского, и перед этим новым источником света Европа не могла устоять".

КОРР.:
- Дорогие наши читатели, а вам мы желаем приятного и увлекательного чтения всего текста великолепной книги А.М. Букалова "Берег дальный"!..

Виктория Маутер

 

 

                                   

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Пожалуйста, войдите, чтобы комментировать.

Фотогалерея

  • Выставка 240 лет дипломатических отношений Россия-Португалия
  • 1. Торговый центр Polygone Riviera, Франция
  • Названия на банках с напитками написаны шрифтом Брайля
  • «Бессмертный полк» в Лиссабоне
  • Веллингтон, Новая Зеландия
  • Фотографии года по версии World Press Photo
  • Лучшие отели Португалии
  • Победители фотопремии Nature Photographer of the Year
  • Креативные сладости - произведения искусства
  • Фрегат «Штандарт» приглашает на борт
  • Португалия: Парусная регата в акватории Кашкайша
  • Метрополитен-музей, Нью-Йорк (США)